Тонкая серебристая нить, едва заметная в неоднородной тьме, ведёт извилистыми поворотами. Чужое сердцебиение уже совсем близко, до цели не больше полусотни шагов, и он ведёт носом, довольный, что наконец-то поймает сейчас, но — стоит пройти ещё чуть, как земля под ногами проваливается, словно прогнившая ступень старой лестницы, и он летит вниз сквозь слои сна.

В себя падает с болью. Морщится. Да чтоб тебя. Защита дурная, сильная, почерк смутно знакомый, но не определить точно. Как воспоминание, которое крутится на краю сознания, и его всё никак не удаётся ухватить. Весь он такой. Зыбкий. Как будто не человека ищет, а лукавую тень. Сначала азартно было, весело, но дюжины дней сменяют друг друга, а последнее расстояние так и не получается сократить. Уже раздражает даже.

Киран сердито встряхивает головой, поднимаясь на кровати. Тело, непривычно хрупкое, отзывается жалобным скрипом. Просит пощады. Он ведь, считай, не поспал, всё шёл по следу до запаха крови в полудрёме. Потом отдохнёт, как закончит с делом. Устроит себе экскурсию по обновлённому человечьему миру, разнесёт пару-тройку баров, набьёт кому-нибудь морду и обязательно загремит в каталажку. Просто чтобы пощупать, из чего теперь сделаны слуги закона, да нахулиганить напоследок, а то почти святой сделался.

Давно на поверхности не был, не находилось случая. Всякий раз что-нибудь становилось другим, но так сильно мир в его памяти не менялся ещё никогда. Люди остались примерно теми же, суповой набор их эмоций почти сохранён, только усталость теперь другая. Раньше была про физику, про часы тяжёлой работы, а теперь каждый второй, хотя внешне здоровый конь, изнутри надломлен. Что-то давит на них, незримое, но настоящее, что-то, что живёт теперь в головах. Нащупать бы только. Смутно кажется, это приблизит к разгадке, и он наконец-то узнает, кого именно всё никак не может нагнать.

Снится ему усердно, хотя и скрывает лицо. Тяготящее чувство чужого присутствия — вот и всё, что даёт, потому что и сам не получает большего. Можно назвать это вредностью, так демону это положено, не обессудь; но, может, жив в нём кусочек стремления к справедливости, главное на догадке не останавливаться. Неуместно это.

Серебро направления слабо мерцает, обрываясь ещё до двери. Киран вздыхает, идёт собираться. Все эти людские утренние ритуалы. Душ, завтрак, одежда, столько возни. Ниточка, вспыхнув, дёргает его за ноги, и он вдруг с облегчением понимает, куда идти. Конечная точка пока ещё скрыта, но хоть какое-то направление гораздо лучше, чем ничего, и он выбирается прямо в окно, пока не запутался в лабиринте пролётов. Спускается жидкой кляксой по водосточной трубе, и, отводя от себя взгляды зевак, стекается в цельный образ обратно.

Путь получается долгим. Быстрее вышло бы общественным транспортом, благо, маршруты трамвайных путей уложены твёрдым знанием в головах встречных старушек, но внутренний компас не строит логистику. Только тянет магнитом, и хоть ты что с ним делай.

Через два с лишним часа след упирается в массивные двери древней часовни. Да серьёзно, что ли? Киран моргает, откровенно сбитый с толку, пожимает плечами. Ловит отрывок чужой мысли, настолько громкий и точный, что не отмахнуться. Объект всемирного наследия ЮНЕСКО. Последнее слово отпечатывается прямо так, полностью заглавными. Что бы это могло значить. За ответом не погружается — в целом ему всё равно, гораздо сильнее заботит, что он будет делать, когда начнёт исходить дымком в капкане святого места. Едва проскользнув за порог, он почти врезается в крошечную пожилую даму сквернохарактерного вида.

— Касса не работает, — чеканит она, и хмурится так, будто за руку поймала на воровстве. — Электронный билет есть? Вот и идите с Богом.

Он выпрыгивает назад в летнюю духоту, давясь нервным смешком. Запястья зудят, как искусанные болотными москитами. Что ему делать-то теперь? Дрянь какая. Незримая сила тянет его обратно, намекая, что попасть внутрь как-нибудь придётся. Через окно пролезть? Он поднимает голову, прицениваясь к высоте. Люди такого не умеют, но он-то, конечно, даже в облике справится, хотя можно и обернуться чем-нибудь поудобней. Внимание пригасить, да и дело с концом. Проблема в том, что направление упорно бьётся в закрытые двери, и это как будто должно значить, что лазейка не подойдёт.

Он вытаскивает из кармана сигареты. Закуривает. Пропуская сквозь лёгкие дым, закрывает глаза и опирается затылком на каменную кладку. Когда вернётся, этого ему будет не хватать. Снова. Больше не думает ни о чём, просто курит, смутно ожидая новой подсказки. Должен появиться способ.

Предчувствие не обманывает: когда до фильтра остаётся всего ничего, его вдруг дёргает за шею, как удавкой. Он давится от удивления, подаваясь вперёд. Распахивает веки, и, даже занятый поисками, фоново осознаёт выражение своего лица очень глупым.

Понимает не сразу.

У юноши, который проходит мимо, нет ауры. Совсем никакой.

Подрывается.

— Извините, — окликает он, поспешно сокращая расстояние, — вы не могли бы мне помочь? Касса не работает, вход по электронным только, а я без... телефона, — нужное слово вытаскивает из глубин памяти не сразу. Когда впервые столкнулся с новым явлением, ужасно удивился, чего только не придумают, но представить не мог, что самому такая пластинка пригодится тоже. Взаимосвязь он понимает не слишком твёрдо, потому что даже близко не представляет, как из одного добыть другое, но суммарный вес натасканных знаний о местном укладе подсказывает, что человек разберётся. — Я бумагой отдам.

На кончике языка проступает досада: неправильно сказал. Какое-то другое определение есть для живых денег, которое прозвучало бы уместнее. Ладно.  Рука тянется к заднему карману: достаёт пачку сложенных вдвое купюр, показывая, что не блефует и в самом деле способен заплатить.

— Меня Кирилл зовут, — это внешне неважно, к тому же, неправда, но что-то дёргает его представиться. То ли сам факт, что люди больше доверяют тем, кого могут как-нибудь называть, то ли очередной проблеск предчувствия. — Таким дураком себя чувствую.

«Есть контакт», — проскакивает довольная мысль. На вкус она странная, явно выловлена когда-то в чужой голове, потому что сам бы не догадался обозначить ситуацию таким словосочетанием. Но не от нового знакомого точно. Он, кажется, вообще ни о чём не думает, погрязший в смеси досады и самоиро... Ого. Киран вдруг понимает, что эмоциональное состояние он выхватывает по выражению лица и тону, как взаправдашний человек. А не чует загривком, как это бывает с демонами. Связано ли это с отсутствием ауры? Кто знает. Но будет трудно. И это привлекает внимание.

— Некоторых лучше не трогать. У воров на это хорошая интуиция, — улыбается Кирилл. Формулировка, может, и делает его похожим на сынка какого-нибудь важного человека, но в тоне нет ни высокомерия, ни ложной уверенности в своей неприкосновенности. Это просто констатация факта, как если бы разговор шёл о погоде. Конечно, накладки бывали: бестолковые новички редко понимают, во что лезут. Последствия, ожидаемо, по вкусу им не пришлись, в отличие от Кирана.

Убивал он редко, и точно не за мелкие проколы, но наказывать — да, любил.

Он благодарит и за билет, и за рекомендацию, не сразу понимая, что слегка сбивает с толку. «Так принято»? А что, не все люди знают, что храмы принимают пожертвования?.. То есть, решение изящное: отказываясь от возмещения, он предлагает вариант, который не ставит их обоих в неловкое положение. Но «так принято»? Значит ли это, что Константин улавливает в нём нечто чужеродное, может, и сам того не осознавая?

Настораживающих маячков слишком много с первых же мгновений, чтобы не задуматься. Пульс ускоряется, глупое тело реагирует на азарт хищника самым примитивным образом, но это даже не раздражает. Скорее, добавляет жизни немного вкуса. Незримый магнит, исчезнувший к началу их разговора, больше не возвращается, и Киран понятия не имеет, что это значит. Надеется, что правда нашёл, наконец-то!.. Но уверен в этом быть не может, сначала придётся проверить. Или ему просто следует держаться рядом с этим человеком, чтобы выйти на нужного. Такой сценарий нравится ему меньше, но сбрасывать со счетов не стоит.

Пожертвование он и правда делает. Увидел бы кто из своих — так до конца света припоминал бы… но это не для храма, это для Константина, потому что уговор был такой. Может быть, поэтому изменения наступают не сразу: сбитое с толку, святое место не распознаёт в нём угрозу. Или это присутствие странного парня работает как электромагнитное поле. В любом случае, Киран не чувствует ничего, и даже успевает решить, что никакой этот храм не святой. Опошлили его этой юнеской, или как там… Надо будет порыться в ком-нибудь, кто в теме разбирается. Расслабившись, он позволяет себе чуть дольше необходимого смотреть на танец рук Константина над свечами.

Это его и подводит.

— Я-то да, это ты какой-то загруженный, — легкомысленно реагирует он, радуясь возможности перевести стрелки. Может, состояние парня аккурат перед знакомством отношения к делу и не имеет, но убедиться не помешает. К тому же, ему просто любопытно.

Какой-то неуместный запах. Это что такое?

— Блядь! — Срывается не очень громко, но вполне отчётливо, и Киран чувствует на себе осуждающие взгляды. Н-да, так себе у него с поведением в храме божьем… Есть проблема поважнее: он всё-таки дымится. Был бы чуть лучше собран, заметил бы раньше да замаскировал, уж сколько-то он потерпеть может. Соображал бы чуть быстрее — спрятал бы под даже на этом этапе. Убедить человека, что ему примерещилось, не так уж сложно. Но он упустил оба шанса, так что решать иначе надо. Побудет горящим кустом перед изумлённым пророком, получается.

Он заставляет свою одежду вспыхнуть. На всякий случай по-настоящему: в таких случаях с эффектами можно и перегнуть немножко. В поднявшейся панике он быстро находит голову поделовитей, обнаруживает в ней мысль о ведре в подсобке, куда за ночь накапало с протекающей крыши, и посылает озарение.

— Огнетушитель! Здесь есть огнетушитель? — Вообще-то должен быть, свечи же и всё такое, но уже знает, что пределов человеческой беспечности не существует. Баллон обитает в келье, запертой на замок, до неё винтовая лестница... Ведро значительно ближе. Он энергично бьёт рукой по ближайшей колонне в смутной надежде сбить с рукава пламя. Это не помогает. Зато ледяная вода — вполне; и, хотя от неё пламя не гаснет окончательно, это уже можно самому исправить. Под шумок. И прикрыть, наконец, иллюзией дым.

Он выдыхает, разглядывая обгоревшую ткань. Наверное, от рубашки стоило избавиться, но ему тяжело всерьёз имитировать работу инстинкта самосохранения там, где настоящей опасности нет. Единственное, чего ему на самом деле хочется — свалить отсюда поскорее. Но тогда он потеряет Константина. Значит, нужно подтолкнуть его внешними обстоятельствами.

— Изыди, отродье, — мрачно отвечает женщина, всё ещё сжимающая в руках опустевшее ведро. — И дружка с собой прихвати. Бог всё видит.

Формулировок он не подсказывал, просто решил небольшую внутреннюю заминку: сначала она хотела предложить покаяться.

— Извините, простите, уже исчез, — бормочет он, на ходу сбрасывая в ящик ещё несколько купюр. Ну как тебе, отче, понравилось выступление? Не делай вид, что не заметил, артисты — народ чуткий. В любом случае, он выскакивает за дверь, и уже на улице сгибается в приступе хохота. Проистерившись, он с неожиданным удовольствием обнаруживает Константина рядом.

— Это тебя из-за меня из храма вытурили... — утирая слезящиеся глаза, замечает он, и переводит дыхание. — С меня кофе. В качестве компенсации морального ущерба. Или пиво, на твой выбор. Если ты не занят.

Отредактировано Ciaran (17.07.26 00:45)