Что ни полнолуние, приходилось Кромахи, во исполнение древнего гейса, летать по перекресткам, выслушивать просьбы крестьянских баб, плутоватых слуг, проигравшихся торгашей, неверных жен, зачавших в отсутствие мужа, вдов, не могущих прокормить детей и даже лордов, собиравшихся идти войной на соседей и желавших непременно выиграть ее.
И как же все они надоели Кромахи за столетия его жизни!
- Принц Терранс ищет тебя, - прокаркал в облике ворона Томас, золотаглазый ученик Кромахи, опустившийся на правую сторону высокой спинки стула, на котором Кромахи сидел, читая письмо, принесенное сойкой. Старый друг Элиас поносил его в привычных глазу выражениях, дабы хоть как-то сподвигнуть «оставить эту глушь и посмотреть мир».
- А мне-то что с того? – Буркнул Кромахи. — Сделает, как должно – найдет. Ворон кормил?
- Можно и так сказать.
Кромахи обернулся к птице, и Томас поспешил проговорить:
- Рабы клевали остатки его трапезы.
- Послание передавал?
- Можно и так сказать.
Черная бровь Кромахи изогнулась, и ворон пояснил:
- Однажды поведал о том, что ищет замок колдуна, дабы забрать одну вещь, каковая послужит защите королевства.
- Ну, пусть ищет…
- Он чист сердцем и помыслами и род его ведет начало от Морвейна.
- Потому что это королевский род, - сухо заметил колдун.
- Так, может быть, он и есть тот, кто чистотой своих помыслов может освободить тебя от гейса…
И поскольку наставник молчал, Томас продолжил:
- Испытай его, как заведено. Словом при дороге, делом и битвой, любовью и выбором.
- Как скоро помыслы влюбленного перестают быть чистыми? Да и хлопотно это — девицу для любовей искать.
- Зачем искать? Любой из твоих учеников обернуться может.
- Обман.
- Так ведь нет условия без обмана проверять чистоту помыслов, - осторожно произнес Томас.
Кромахи задумчиво кивнул. А после сделал едва уловимое движение пальцами и резким порывом ветра ворона смело со спины стула и бросило на пол. Ударившись, черная птица, став на миг в смазанным, поднимающимся силуэтом, обратилась в юношу с бледным лицом и длинными черными волосами. Глаза его были золотыми.
- Думаешь, я не знаю, что ты замыслил? – рявкнул Кромахи, вскакивая на ноги и сминая письмо. – Думаешь, выбор его освободит тебя, если девкой притворишься?
- А если и так. – Томас вскинул голову и вперил золотой взгляд в своего наставника, - разве не стоит моя свобода того, чтобы и ты через этого юношу освободился от своих пут? Ему ведь достаточно будет только пожелать всем сердцем…
- А если ни силы, ни чистоты его не достанет, чтобы снять гейс, - Кромахи зло оскалился, - ты, Томас, навсегда сделаешься рабом моим, а не учеником. Согласен?

Юноше хватило самообладания ничем не выдать своих чувств.
Кромахи же рассмеялся. Мятая бумага в его руке вспыхнула огнем и тотчас осыпалась черным, тающим в воздухе пеплом.
- Что, усомнился в своем хваленом принце?
- Согласен, - выдохнул Томас, - я стану твоим рабом, лорд Кромахи из Ворон, если принц Терранс, пройдя испытание любовью и выбором, не сможет затем снять тот гейс, что должен разрушить чистый юноша из рода Морвейна.
- Или не пожелает, - резко добавил Кромахи.
- Или не пожелает, - тихо повторил Томас. – Клянусь именем своим и силой, которой владею.

- Ну, полетели, покажешь мне этого мальчишку, - с этими словами Кромахи, обратившись в крупного ворона, вылетел в окно комнаты, решетка на котором в тот самый миг, когда птица могла бы об нее удариться, исчезла.
Не успел Кромахи сделать над замком круг, как Томас и еще с десяток воронов нагнали его. Золотоглазый ворон полетел впереди, показывая направление, прочие же — за ним.

Покружив над одиноким всадником, чья кобыла бодрой рысью шла по узкой дороге, где едва ли бы разъехались две повозки, вороны отлетели на полмили, не больше, и один за другим устремились вниз, теряя свои очертания и приобретая иные формы.
Одна птица, рухнув в дорожную пыль, поднялась вороным конем, тонконогим и с благородным изгибом изящной длиной шеи, вторая, ударившись о спину коня, стала седлом. Третья – дорожной сумой, куда один за другим нырнули черными тенями пять воронов. девятая обратилась в черного охотничьего пса. Кромахи в человеческом своём облике опустился прямо в седло, и предпоследний из воронов, накрыв крыльями морду коня, сделался дорогой, украшенной серебряными бляшками, уздой, тотчас сжатой рукой колдуна. Ну а двенадцатый, Томас, каркнув, взмыл под облака – следить за дорогой, да упреждать об опасностях.

Не прошло и трех минут, как всадник в черном нагнал юношу на белой кобыле, а поравнявшись, обернулся к нему с улыбкой в равной мере хищной и любезной.
- Доброго дня, благородный лорд, - произнес он, обозначив движением головы учтивый поклон, будто бы здоровался с равным или же не мог догадаться по платью и оружию, что перед ним отнюдь не простой дворянчик, - я увидел вас, как только свернул на эту дорогу, за пару миль отсюда  и подумал, раз судьба ведет нас в одном направлении, отчего бы не поехать вместе? Если, конечно, вы не намеревались предаваться думам в одиночестве.
Черный пёс, пристроившийся слева от кобылы молодого всадника, словно решив, что надо бы подтвердить свою принадлежность к роду собак, гавкнул.
- Зовут меня Конрад де Бург и родом я из Мейо. Прихожусь дядей барону Мейо, Ричарду де Бургу. – Сказал всадник в чёрном.
Так он представлялся в разные века, порой даже забывая, а какое имя носит нынешний барон. Ричардами в роду де Бургов традиционно нарекали старших сыновей. Вот только не всегда титул доставался именно первенцам – болезни или же несчастные случаи порой наделяли баронством Уильямов и Джонов.
Представившись сам, Кромахи, однако не стал спрашивать юношу об имени, оставляя тому решить, что говорить и как говорить.
Пес, внезапно сорвавшись, устремился в сторону от дороги, будто бы что-то важное привлекло его внимание, и почти тотчас из травы, тяжело хлопая крыльями, поднялась стая куропаток.
- Похоже, здешние места изобилуют дичью, - заметил Конрад из Мейо, - что весьма неплохо. Ведь если мы намерены двигаться правой дорогой, до ближайшей деревни два дня пути. Но можно обогнуть холм и лес, если повернуть налево. Потеряем дня четыре, зато и дорога лучше, и не придется ночевать под открытым небом.

Вот так и встретились у развилки двух дорог чей-то неведомый дядя и чей-то племянник.
Руку юноши Кромахи пожал уверенно и просто, пытливо глянув в светлые, словно октябрьское небо в морозный день, глаза. И встретил прямой и честный взгляд человека, чья совесть не отягощена ни клятвопреступничеством, ни дурными деяниями, ни гнусными помыслами.
Тень улыбки осталась на тонких губах всадника, а тёмные глаза лукаво блеснули не подобающим его вполне зрелому возрасту озорством. В одном юный Терранс был прав – поездка будет веселой. Во всяком случае, для того, кто назвался Конрадом де Бургом. Опасностей же на дорогах Элиндора ждать стоило не от лихих людей. Разбойничьи банды были здесь редкостью, а если и заводились, то не слишком надолго. Наместники и дворяне, правившие своими землями находили людей и средства, чтобы украсить обочины виселицами с гниющими на них телами и поставить для грамотных путников щиты в половину человеческого роста, где начертаны были имена казнённых и преступления, за которые те и были лишены жизни. А меры эти способствовали тому, чтобы ленивые и не слишком везучие молодчики трижды думали, прежде чем собираться в банды.
И как у человека, правившего Элиндором решительно и жестко мог получится сын, живущий сообразно с кодексом рыцарской чести – Кромахи понять не мог. Но, может быть, мать его была добра и способствовала тому, чтобы сын не видел ни лицемерия придворных, ни алчности прислуги, ни своекорыстия тех, кто занимал высокие должности и пользовался реальной властью?

- На север, - коротко ответил Кромахи, в долину Аннун, в замок Дивнайт. У меня дело к старому лорду.

Название долины было знакомо слуху любого жителя Элиндора. В старых балладах воспевались прекрасные девы из Дивнайта. И благородные в деяниях щедрые странники оттуда, якобы встречавшиеся торговцам в приграничных землях, рассказывали о том, как богато и сыто живется в той земле, но и страшно, поскольку не признает лорд иного закона, кроме своей прихоти. И женщины в Аннуне хороши, и мастера, каких и в столице не сыскать, кони оттуда быстры и неутомимы, а овцы дают столь тонкую шерсть, что можно соткать из неё легчайшее полотно, тонкое и легкое, но теплое, словно перина.
Если же спросить рассказчика о чудесах этой долины, где она находится, то всякий, наморщив лоб, не сразу, но припоминал, что где-то на западе, на востоке, за королевским лесом и землями пары баронов. На юге, среди озер, или где-то в северных предгорьях.

- А что заставило вас, сир Терранс отправится в путь?
В этот миг из высокой придорожной травы выскочил черный пес, неся в зубах куропатку. Он подскочил к хозяину и на мир приподнялся на задние лапы, отдавая тому добычу.

Кромахи отвлекся на минуту, чтобы закрепить ноги птицы в одном из седельных колец. Пёс же тотчас нырнул в траву справа от дороги. Каки все из учеников колдуна, он знал, что если не позаботится об ужине для господина, себя и товарищей, то все, кроме Кромахи и его спутника встретят ночь голодными и вместо отдыха, будут охотится, как ночное зверье.
Кромахи тронул поводья, пуская коня по левой дороге, раз уж принц предпочел звездное небо надежной крыше, но шагом, будто бы они с Террансом встретились на прогулке, а не спешили каждый к своей цели.
- Если мы дадим моему псу поохотиться, - заметил он, - не придётся делать это самим. Так что, в итоге, даже если мы проедем десяток миль, не спеша, выйдет не медленнее, чем если бы мы сначала гнали коней, а после разбили лагерь засветло, чтобы успеть добыть птицу или зайца.
Он устремил взгляд вперед, туда, где впереди виднелся край леса.
- Впрочем, нас двое. Один сможет охранять сон другого и присматривать за лошадьми. И не придется тревожиться о волках или встрече с медведем.
Было в этом юноше нечто такое, самонадеянно-светлое, что колдун не удивился бы если бы Терренс и в одиночку миновал лес, переночевав под разлапистой елью, не встретив никакой опасности. Есть чары незримые и не разрушаемые, которые защищают таких вот людей желанием и волей родной души. Обычно материнской. Но такое не увидит даже чародей, чей взор способен видеть магию, как нить плетений. А Кромахи подобного не умел, как не умел многого из того, что ему приписывали. И ему оставалось лишь наблюдать и делать выводы.
- Но если захотите покинуть лес с трофеями, - предложил он, - моё пес выгонит к нам любого зверя, какой водится в лесу. Любите охоту?

Стоило собеседнику назвать его имя, притом неправильно, с губ Кромахи исчезла любезная улыбка, а взгляд сделался мрачен и едва ли не зол. Вот и что он теперь должен был сказать этому юноше?

Высмеять его веру в старые байки о колдуне? Ну так ведь в один и отнюдь не прекрасный день будут они говорить не как чей‑то дядя и чей‑то племянник — слишком незначительные сами по себе, чтобы не поминать титулованных родичей, — а как те, кем являются на самом деле. И Кромахи не хотелось услышать упрёк в лицемерии. А что сказал бы на его месте обычный человек, доживший до солидных лет, услышь он, что кто‑то и в самом деле ищет древнего колдуна из сказки, — чародей представить не мог. Предостерёг бы? Высмеял? Взялся давать советы и поминать бабские суеверия?
От необходимости обсуждать эту тему он был избавлен самим Террансом. Тот похвалил пса‑добытчика и поведал о том, как был бессмысленно добр и ласков с каким‑то своим псом.

Неудивительно, что не взял его в дорогу. От избалованной и невыученной собаки в пути мало толку.

— Лиам‑то? — в голосе колдуна звучало презрение. — Не лучше прочих. Глуп и ленив.

Так он мог сказать о каждом из своих учеников, кроме Томаса. Того самого Томаса, который и склонил его к этой встрече и к тому, чтобы устроить юному принцу испытания. Любимый из учеников, забранный им из сиротского приюта при монастыре в уплату за услугу, оказанную его молодой матери, — в том самом монастыре сокрытой родителями от глаз людских из‑за позора, — всегда был сметлив, даже слишком, и деятелен. Порой настолько, что Кромахи сам отсылал его с простыми и глупыми поручениями подальше.
Монахиня хотела избавления от насильно навязанного ей служения и возвращения к обычной жизни в миру: замужества, благополучия и счастья.
У человека простого, влюбись он в сестру из монастыря Святой Урсулы, не было никакого шанса добиться для любимой благословения от епископа и разрешения вернуться к мирской жизни. Потому пришлось Кромахи потрудиться, чтобы недалеко от монастыря оказался со свитой герцог. Чтобы упало на него придорожное дерево и так покалечило, что невозможно было бы везти герцога дальше этого самого монастыря, где он и влюбился в сестру Анну, ухаживавшую за ним и в дни, когда он прощался с жизнью, и после, когда чудесным образом пошёл на поправку. Герцогу мнилось, что добрая монахиня не отходила от его постели. Хотя большую часть времени, когда слуги и сиделка оставляли бедолагу, при нём находился кто‑то из учеников колдуна, обратившийся белокурой и изящной девой.

Оправившись, герцог покинул обитель Святой Урсулы влюблённый по уши и добился от епископа разрешения для монахини оставить обитель и выйти замуж, а также благословения от брата‑короля на этот брак. Ведь Анна не была знатного рода. Но то решилось быстро — пожалованием её отцу баронского, а после и графского титула, чтобы дочь его по положению оказалась достойна своего жениха.

Пришлось Кромахи добывать у народа холмов и любовный эликсир. Сам он не имел власти над чувствами и волшебных зелий не изготавливал. Хотя некоторые из его рабов и владели подобными чарами. Но к их силам Кромахи прибегал редко: не желал показывать, что хоть в чём‑то слабее тех, кем владеет по древнему договору, заключённому с каждым из своих учеников, обязанных ежегодно отдавать Кромахи в услужение по одному ученику из тех, кого наставляли в магии сами, а при отсутствии ученика — расплатиться собственным ребёнком.

— Сказать «хорошо стреляю» может любой, — усмехнулся он и коснулся рукой висевшего на бедре меча в скромно, но не без изящества украшенных ножнах. — Я предпочитаю свой верный меч.

На деле же, случись Кромахи сойтись в честном бою с бывалым рыцарем, он едва ли бы продержался долго. Но о каком честном бое может идти речь, когда меч находится в руках мага, с лёгкостью обращающего одни предметы в другие и с живыми существами могущего поступить так же?
Однако же в голове Кромахи уже возник план, как именно эта невинная похвальба принца Терранса может ему пригодиться. Пока же они не спеша двигались в сторону леса, и Кромахи расспрашивал юношу о том, где же тому довелось побывать за время странствий, что интересного происходило в тех землях, чем живёт столица и королевский двор.

И в какой‑то момент, будто бы случайно, он обронил:

— Думается мне, для страны было бы лучше, если бы наследный принц был добрее нравом и отважнее и заботился о нуждах государства, а не красовался на турнирах.

Любой дворянин, находящийся в дружбе с рассудком, при столь крамольных речах хотя бы добавил, помянув принца: «Да благословит его Господь», — чтобы хоть как‑то смягчить сказанное. Но Кромахи было всё равно. Ни король, ни наследник его на самом деле не интересовали. А вот светловолосый юноша, ехавший рядом на белой кобыле, занимал всё больше и больше.
Колдун даже поймал себя на сожалении, что Терранс слишком взрослый, чтобы забрать его себе в ученики. Но решил, что после заполучить его в качестве раба, оказав услугу королеве или королю, будет весьма занятно. Особенно если замысел Томаса удастся и поганец получит вожделенную свободу. Каково ему будет жить, зная, что освободивший сделается вечным рабом колдуна, очередным вороном в огромной стае, днём разлетавшейся по всему королевству, а к ночи собиравшейся в тот самый Вороний замок, искать который было бесполезно, ибо вставал он в сумерках всякий раз на новом месте?

Лиам вернулся с пойманным зайцем и снова умчался за добычей.

Судя по тому, как быстро истаяла дорога среди падубов и тисов, через лес ездили редко. Разве что бортники и углежоги доезжали по ней до поросли орешника и можжевельника, перемежающейся березами и липами, чтобы взять от щедрот леса все, что смогут добыть здесь. А может, это Терранс, увлеченный рассказами о столице, свернул с тропки, перегороженной упавшим деревом, и не вернулся на нее – Кромахи не знал. Сам он большей частью летал под облаками и зная, что в любой момент может отыскать любое, не скрытое чарами от лишних глаз, место, не беспокоился о том, в правильном ли направлении они движутся.
Конь его, колдовской, разумный, как любой человек, коим и являлся, вполне прошел бы меж кустов и деревьев. Но Кромахи спешился вслед за Террансом. Подвязал добытого Лиамом зайца к куропатке. И кивнув просьбе принца, велел псу:
- Будь послушен лорду Террансу и… защищай его.
Пес только искоса глянул на хозяина и подошел к юноше, подставляя под руку голову, покрытую черной, глянцевито поблескивающей даже в лесном сумраке, шерстью.
Мысли же Кромахи занимали рассказы о человеке с чёрной кожей, объявившимся в столице. Певческие таланты его колдуна не интересовали, но, судя по рассказам принца, тот был мужчиной. И если кожа его была черна от природы, а не от чьего-то проклятия, то, значит, и дети его будут черны. А их, мальчиков, можно будет заполучить, выполнив по одному за каждого, несколько желаний этого чужеземца. Если же тот молод и не имеет пока жены или любовницы, которая успела бы от него зачать, можно поспособствовать тому, чтобы таковые у него появились.
Среди рабов Кромахи были люди самые разные, но особенно экзотической внешностью могли похвалиться всего-то двое: Чен Гордон и Роуэн Кройс. Мать Чена была родом из страны Чань, а отец купцом из Элиндора, привезшего из дальнего странствия жену и прижитых с нею сына с дочерью. Роуэн же просто родился таким, будто бы у Господа Бога Единого, в которого верили ныне и в Элиндоре, или у древних богов этой земли, что покровительствовали плодородию, кончились все краски, пригодные, чтобы наделить цветом волосы и кожу человека. А глаза его подкрасили кровью.
Обоим Кромахи благоволил и даже отдал в учение мастерам, не колдунам, конечно. Колдовского сброда, как ученых и, так и недоучек в его стае хватало. Теперь же он захотел приобрести такого вот, о котором рассказывал принц, с кожей, темнее, чем самый темный загар. Спровоцировать Терранса неприятным высказыванием о наследном принце тоже не удалось. Ни поддерживать собеседника и ругать брата, ни обвинять в преступных помыслах против члена королевской семьи тот не стал.
Этим можно было и удовлетвориться. Кромахи знал себя и чувствовал, что еще немного таких вот разговоров и он, только чтобы доказать Террансу, что мир не хорош, а люди не добры, вытворит с ним что-нибудь гнусное. И повторит. А если придется, то и несколько раз, пока этот благородный юноша не научится даже в самых добрых делах находить самые низменные мотивы и предсказывать наихудшие последствия. Вот только тогда пользы от его изуродованной души не будет.

- Лошади и собака почуют волков, - заметил Кромахи спокойно, когда Терранс выказал нежелание с ними встречаться. А ночью один из нас будет на страже и не даст погаснуть костру. А если эти звери появятся, разбудит второго. Поверьте, лорд Терранс, волки – не самые опасные обитатели в подобных лесах.
Краем глаза он увидел ворона, теперь летевшего под кронами деревьев и, как люди узнают друг друга по силуэту в толпе, узнал в нем Томаса.
- Опасайся я волков, поверьте, отговорил бы вас идти через лес без отряда рыцарей или слуг, умеющих охотиться. Но когда ищешь места, которых нет на карте, такие, что могут оказаться где угодно и нигде, иначе, чем через ночной туман среди дубов в подобных лесах или через каменный круг, не пройти. Так что, завтра мы точно выйдем на дорогу к Аннуну. А там, кто знает, может и ваши поиски увенчаются успехом.

Лиам отлучился снова и вернулся, неся в зубах пару тетеревов. В честных песьих глазах невозможно было прочесть ответ на вполне закономерный вопрос: как это ему, твари четырехлапой, но по деревьям не лазающей, удалось добыть птиц, которые, в отличие от куропаток, гнездятся на деревьях и прячутся среди ветвей.

А когда путники услышали журчание ручья и, немного погодя, вышли к нему, Кромахи решил:
- Здесь и заночуем.

Он потянул своего коня за узду и обратился к юноше:
- Друг мой, напоите коней и принесите для нас воды, а я пока разобью лагерь.  Не сомневаюсь, что вы, как человек, не один день проведший в дороге, сами можете разбить обустроить ночлег, но доврётесь тому, кто странствует гораздо дольше вас.
Мысленно Кромахи добавил: «и раз уж придется спать под открытым небом, желает сделать всё, чтобы не кормить муравьев и не вымокнуть в росе.

Томас, вороном сидевший в тот момент на ветке дуба, смешливо каркнул, взлетая. На зов его из седельной сумки выбрались юркими ласками другие ученики и разбежались по мху от копыт коня, кто змеёй, кто белкой. Заметил Кромахи и то, как взлетел маленький воробьиный сычик. В таком виде при каждом удобном случае предпочитал летать рыжий проныра Дилан. Вот и теперь, удумав что-то своё, он по дуге опустился в просвете между деревьев, где могли пройти лошади и заскакал там, распрямив одно крыло, будто бы был ранен.

То ли намеревался отвлечь принца, пока Томас будет творить волшбу, то ли, наслушавшись разговоров, и поняв, что Терранс добр, решил воспользоваться этим и дальнейшую часть пути провести у него на плече, а не в темной и душной сумке.