Что ни полнолуние, приходилось Кромахи, во исполнение древнего гейса, летать по перекресткам, выслушивать просьбы крестьянских баб, плутоватых слуг, проигравшихся торгашей, неверных жен, зачавших в отсутствие мужа, вдов, не могущих прокормить детей и даже лордов, собиравшихся идти войной на соседей и желавших непременно выиграть ее.
И как же все они надоели Кромахи за столетия его жизни!
- Принц Терранс ищет тебя, - прокаркал в облике ворона Томас, золотаглазый ученик Кромахи, опустившийся на правую сторону высокой спинки стула, на котором Кромахи сидел, читая письмо, принесенное сойкой. Старый друг Элиас поносил его в привычных глазу выражениях, дабы хоть как-то сподвигнуть «оставить эту глушь и посмотреть мир».
- А мне-то что с того? – Буркнул Кромахи. — Сделает, как должно – найдет. Ворон кормил?
- Можно и так сказать.
Кромахи обернулся к птице, и Томас поспешил проговорить:
- Рабы клевали остатки его трапезы.
- Послание передавал?
- Можно и так сказать.
Черная бровь Кромахи изогнулась, и ворон пояснил:
- Однажды поведал о том, что ищет замок колдуна, дабы забрать одну вещь, каковая послужит защите королевства.
- Ну, пусть ищет…
- Он чист сердцем и помыслами и род его ведет начало от Морвейна.
- Потому что это королевский род, - сухо заметил колдун.
- Так, может быть, он и есть тот, кто чистотой своих помыслов может освободить тебя от гейса…
И поскольку наставник молчал, Томас продолжил:
- Испытай его, как заведено. Словом при дороге, делом и битвой, любовью и выбором.
- Как скоро помыслы влюбленного перестают быть чистыми? Да и хлопотно это — девицу для любовей искать.
- Зачем искать? Любой из твоих учеников обернуться может.
- Обман.
- Так ведь нет условия без обмана проверять чистоту помыслов, - осторожно произнес Томас.
Кромахи задумчиво кивнул. А после сделал едва уловимое движение пальцами и резким порывом ветра ворона смело со спины стула и бросило на пол. Ударившись, черная птица, став на миг в смазанным, поднимающимся силуэтом, обратилась в юношу с бледным лицом и длинными черными волосами. Глаза его были золотыми.
- Думаешь, я не знаю, что ты замыслил? – рявкнул Кромахи, вскакивая на ноги и сминая письмо. – Думаешь, выбор его освободит тебя, если девкой притворишься?
- А если и так. – Томас вскинул голову и вперил золотой взгляд в своего наставника, - разве не стоит моя свобода того, чтобы и ты через этого юношу освободился от своих пут? Ему ведь достаточно будет только пожелать всем сердцем…
- А если ни силы, ни чистоты его не достанет, чтобы снять гейс, - Кромахи зло оскалился, - ты, Томас, навсегда сделаешься рабом моим, а не учеником. Согласен?

Юноше хватило самообладания ничем не выдать своих чувств.
Кромахи же рассмеялся. Мятая бумага в его руке вспыхнула огнем и тотчас осыпалась черным, тающим в воздухе пеплом.
- Что, усомнился в своем хваленом принце?
- Согласен, - выдохнул Томас, - я стану твоим рабом, лорд Кромахи из Ворон, если принц Терранс, пройдя испытание любовью и выбором, не сможет затем снять тот гейс, что должен разрушить чистый юноша из рода Морвейна.
- Или не пожелает, - резко добавил Кромахи.
- Или не пожелает, - тихо повторил Томас. – Клянусь именем своим и силой, которой владею.

- Ну, полетели, покажешь мне этого мальчишку, - с этими словами Кромахи, обратившись в крупного ворона, вылетел в окно комнаты, решетка на котором в тот самый миг, когда птица могла бы об нее удариться, исчезла.
Не успел Кромахи сделать над замком круг, как Томас и еще с десяток воронов нагнали его. Золотоглазый ворон полетел впереди, показывая направление, прочие же — за ним.

Покружив над одиноким всадником, чья кобыла бодрой рысью шла по узкой дороге, где едва ли бы разъехались две повозки, вороны отлетели на полмили, не больше, и один за другим устремились вниз, теряя свои очертания и приобретая иные формы.
Одна птица, рухнув в дорожную пыль, поднялась вороным конем, тонконогим и с благородным изгибом изящной длиной шеи, вторая, ударившись о спину коня, стала седлом. Третья – дорожной сумой, куда один за другим нырнули черными тенями пять воронов. девятая обратилась в черного охотничьего пса. Кромахи в человеческом своём облике опустился прямо в седло, и предпоследний из воронов, накрыв крыльями морду коня, сделался дорогой, украшенной серебряными бляшками, уздой, тотчас сжатой рукой колдуна. Ну а двенадцатый, Томас, каркнув, взмыл под облака – следить за дорогой, да упреждать об опасностях.

Не прошло и трех минут, как всадник в черном нагнал юношу на белой кобыле, а поравнявшись, обернулся к нему с улыбкой в равной мере хищной и любезной.
- Доброго дня, благородный лорд, - произнес он, обозначив движением головы учтивый поклон, будто бы здоровался с равным или же не мог догадаться по платью и оружию, что перед ним отнюдь не простой дворянчик, - я увидел вас, как только свернул на эту дорогу, за пару миль отсюда  и подумал, раз судьба ведет нас в одном направлении, отчего бы не поехать вместе? Если, конечно, вы не намеревались предаваться думам в одиночестве.
Черный пёс, пристроившийся слева от кобылы молодого всадника, словно решив, что надо бы подтвердить свою принадлежность к роду собак, гавкнул.
- Зовут меня Конрад де Бург и родом я из Мейо. Прихожусь дядей барону Мейо, Ричарду де Бургу. – Сказал всадник в чёрном.
Так он представлялся в разные века, порой даже забывая, а какое имя носит нынешний барон. Ричардами в роду де Бургов традиционно нарекали старших сыновей. Вот только не всегда титул доставался именно первенцам – болезни или же несчастные случаи порой наделяли баронством Уильямов и Джонов.
Представившись сам, Кромахи, однако не стал спрашивать юношу об имени, оставляя тому решить, что говорить и как говорить.
Пес, внезапно сорвавшись, устремился в сторону от дороги, будто бы что-то важное привлекло его внимание, и почти тотчас из травы, тяжело хлопая крыльями, поднялась стая куропаток.
- Похоже, здешние места изобилуют дичью, - заметил Конрад из Мейо, - что весьма неплохо. Ведь если мы намерены двигаться правой дорогой, до ближайшей деревни два дня пути. Но можно обогнуть холм и лес, если повернуть налево. Потеряем дня четыре, зато и дорога лучше, и не придется ночевать под открытым небом.

Вот так и встретились у развилки двух дорог чей-то неведомый дядя и чей-то племянник.
Руку юноши Кромахи пожал уверенно и просто, пытливо глянув в светлые, словно октябрьское небо в морозный день, глаза. И встретил прямой и честный взгляд человека, чья совесть не отягощена ни клятвопреступничеством, ни дурными деяниями, ни гнусными помыслами.
Тень улыбки осталась на тонких губах всадника, а тёмные глаза лукаво блеснули не подобающим его вполне зрелому возрасту озорством. В одном юный Терранс был прав – поездка будет веселой. Во всяком случае, для того, кто назвался Конрадом де Бургом. Опасностей же на дорогах Элиндора ждать стоило не от лихих людей. Разбойничьи банды были здесь редкостью, а если и заводились, то не слишком надолго. Наместники и дворяне, правившие своими землями находили людей и средства, чтобы украсить обочины виселицами с гниющими на них телами и поставить для грамотных путников щиты в половину человеческого роста, где начертаны были имена казнённых и преступления, за которые те и были лишены жизни. А меры эти способствовали тому, чтобы ленивые и не слишком везучие молодчики трижды думали, прежде чем собираться в банды.
И как у человека, правившего Элиндором решительно и жестко мог получится сын, живущий сообразно с кодексом рыцарской чести – Кромахи понять не мог. Но, может быть, мать его была добра и способствовала тому, чтобы сын не видел ни лицемерия придворных, ни алчности прислуги, ни своекорыстия тех, кто занимал высокие должности и пользовался реальной властью?

- На север, - коротко ответил Кромахи, в долину Аннун, в замок Дивнайт. У меня дело к старому лорду.

Название долины было знакомо слуху любого жителя Элиндора. В старых балладах воспевались прекрасные девы из Дивнайта. И благородные в деяниях щедрые странники оттуда, якобы встречавшиеся торговцам в приграничных землях, рассказывали о том, как богато и сыто живется в той земле, но и страшно, поскольку не признает лорд иного закона, кроме своей прихоти. И женщины в Аннуне хороши, и мастера, каких и в столице не сыскать, кони оттуда быстры и неутомимы, а овцы дают столь тонкую шерсть, что можно соткать из неё легчайшее полотно, тонкое и легкое, но теплое, словно перина.
Если же спросить рассказчика о чудесах этой долины, где она находится, то всякий, наморщив лоб, не сразу, но припоминал, что где-то на западе, на востоке, за королевским лесом и землями пары баронов. На юге, среди озер, или где-то в северных предгорьях.

- А что заставило вас, сир Терранс отправится в путь?
В этот миг из высокой придорожной травы выскочил черный пес, неся в зубах куропатку. Он подскочил к хозяину и на мир приподнялся на задние лапы, отдавая тому добычу.

Кромахи отвлекся на минуту, чтобы закрепить ноги птицы в одном из седельных колец. Пёс же тотчас нырнул в траву справа от дороги. Каки все из учеников колдуна, он знал, что если не позаботится об ужине для господина, себя и товарищей, то все, кроме Кромахи и его спутника встретят ночь голодными и вместо отдыха, будут охотится, как ночное зверье.
Кромахи тронул поводья, пуская коня по левой дороге, раз уж принц предпочел звездное небо надежной крыше, но шагом, будто бы они с Террансом встретились на прогулке, а не спешили каждый к своей цели.
- Если мы дадим моему псу поохотиться, - заметил он, - не придётся делать это самим. Так что, в итоге, даже если мы проедем десяток миль, не спеша, выйдет не медленнее, чем если бы мы сначала гнали коней, а после разбили лагерь засветло, чтобы успеть добыть птицу или зайца.
Он устремил взгляд вперед, туда, где впереди виднелся край леса.
- Впрочем, нас двое. Один сможет охранять сон другого и присматривать за лошадьми. И не придется тревожиться о волках или встрече с медведем.
Было в этом юноше нечто такое, самонадеянно-светлое, что колдун не удивился бы если бы Терренс и в одиночку миновал лес, переночевав под разлапистой елью, не встретив никакой опасности. Есть чары незримые и не разрушаемые, которые защищают таких вот людей желанием и волей родной души. Обычно материнской. Но такое не увидит даже чародей, чей взор способен видеть магию, как нить плетений. А Кромахи подобного не умел, как не умел многого из того, что ему приписывали. И ему оставалось лишь наблюдать и делать выводы.
- Но если захотите покинуть лес с трофеями, - предложил он, - моё пес выгонит к нам любого зверя, какой водится в лесу. Любите охоту?

Стоило собеседнику назвать его имя, притом неправильно, с губ Кромахи исчезла любезная улыбка, а взгляд сделался мрачен и едва ли не зол. Вот и что он теперь должен был сказать этому юноше?

Высмеять его веру в старые байки о колдуне? Ну так ведь в один и отнюдь не прекрасный день будут они говорить не как чей‑то дядя и чей‑то племянник — слишком незначительные сами по себе, чтобы не поминать титулованных родичей, — а как те, кем являются на самом деле. И Кромахи не хотелось услышать упрёк в лицемерии. А что сказал бы на его месте обычный человек, доживший до солидных лет, услышь он, что кто‑то и в самом деле ищет древнего колдуна из сказки, — чародей представить не мог. Предостерёг бы? Высмеял? Взялся давать советы и поминать бабские суеверия?
От необходимости обсуждать эту тему он был избавлен самим Террансом. Тот похвалил пса‑добытчика и поведал о том, как был бессмысленно добр и ласков с каким‑то своим псом.

Неудивительно, что не взял его в дорогу. От избалованной и невыученной собаки в пути мало толку.

— Лиам‑то? — в голосе колдуна звучало презрение. — Не лучше прочих. Глуп и ленив.

Так он мог сказать о каждом из своих учеников, кроме Томаса. Того самого Томаса, который и склонил его к этой встрече и к тому, чтобы устроить юному принцу испытания. Любимый из учеников, забранный им из сиротского приюта при монастыре в уплату за услугу, оказанную его молодой матери, — в том самом монастыре сокрытой родителями от глаз людских из‑за позора, — всегда был сметлив, даже слишком, и деятелен. Порой настолько, что Кромахи сам отсылал его с простыми и глупыми поручениями подальше.
Монахиня хотела избавления от насильно навязанного ей служения и возвращения к обычной жизни в миру: замужества, благополучия и счастья.
У человека простого, влюбись он в сестру из монастыря Святой Урсулы, не было никакого шанса добиться для любимой благословения от епископа и разрешения вернуться к мирской жизни. Потому пришлось Кромахи потрудиться, чтобы недалеко от монастыря оказался со свитой герцог. Чтобы упало на него придорожное дерево и так покалечило, что невозможно было бы везти герцога дальше этого самого монастыря, где он и влюбился в сестру Анну, ухаживавшую за ним и в дни, когда он прощался с жизнью, и после, когда чудесным образом пошёл на поправку. Герцогу мнилось, что добрая монахиня не отходила от его постели. Хотя большую часть времени, когда слуги и сиделка оставляли бедолагу, при нём находился кто‑то из учеников колдуна, обратившийся белокурой и изящной девой.

Оправившись, герцог покинул обитель Святой Урсулы влюблённый по уши и добился от епископа разрешения для монахини оставить обитель и выйти замуж, а также благословения от брата‑короля на этот брак. Ведь Анна не была знатного рода. Но то решилось быстро — пожалованием её отцу баронского, а после и графского титула, чтобы дочь его по положению оказалась достойна своего жениха.

Пришлось Кромахи добывать у народа холмов и любовный эликсир. Сам он не имел власти над чувствами и волшебных зелий не изготавливал. Хотя некоторые из его рабов и владели подобными чарами. Но к их силам Кромахи прибегал редко: не желал показывать, что хоть в чём‑то слабее тех, кем владеет по древнему договору, заключённому с каждым из своих учеников, обязанных ежегодно отдавать Кромахи в услужение по одному ученику из тех, кого наставляли в магии сами, а при отсутствии ученика — расплатиться собственным ребёнком.

— Сказать «хорошо стреляю» может любой, — усмехнулся он и коснулся рукой висевшего на бедре меча в скромно, но не без изящества украшенных ножнах. — Я предпочитаю свой верный меч.

На деле же, случись Кромахи сойтись в честном бою с бывалым рыцарем, он едва ли бы продержался долго. Но о каком честном бое может идти речь, когда меч находится в руках мага, с лёгкостью обращающего одни предметы в другие и с живыми существами могущего поступить так же?
Однако же в голове Кромахи уже возник план, как именно эта невинная похвальба принца Терранса может ему пригодиться. Пока же они не спеша двигались в сторону леса, и Кромахи расспрашивал юношу о том, где же тому довелось побывать за время странствий, что интересного происходило в тех землях, чем живёт столица и королевский двор.

И в какой‑то момент, будто бы случайно, он обронил:

— Думается мне, для страны было бы лучше, если бы наследный принц был добрее нравом и отважнее и заботился о нуждах государства, а не красовался на турнирах.

Любой дворянин, находящийся в дружбе с рассудком, при столь крамольных речах хотя бы добавил, помянув принца: «Да благословит его Господь», — чтобы хоть как‑то смягчить сказанное. Но Кромахи было всё равно. Ни король, ни наследник его на самом деле не интересовали. А вот светловолосый юноша, ехавший рядом на белой кобыле, занимал всё больше и больше.
Колдун даже поймал себя на сожалении, что Терранс слишком взрослый, чтобы забрать его себе в ученики. Но решил, что после заполучить его в качестве раба, оказав услугу королеве или королю, будет весьма занятно. Особенно если замысел Томаса удастся и поганец получит вожделенную свободу. Каково ему будет жить, зная, что освободивший сделается вечным рабом колдуна, очередным вороном в огромной стае, днём разлетавшейся по всему королевству, а к ночи собиравшейся в тот самый Вороний замок, искать который было бесполезно, ибо вставал он в сумерках всякий раз на новом месте?

Лиам вернулся с пойманным зайцем и снова умчался за добычей.

Судя по тому, как быстро истаяла дорога среди падубов и тисов, через лес ездили редко. Разве что бортники и углежоги доезжали по ней до поросли орешника и можжевельника, перемежающейся березами и липами, чтобы взять от щедрот леса все, что смогут добыть здесь. А может, это Терранс, увлеченный рассказами о столице, свернул с тропки, перегороженной упавшим деревом, и не вернулся на нее – Кромахи не знал. Сам он большей частью летал под облаками и зная, что в любой момент может отыскать любое, не скрытое чарами от лишних глаз, место, не беспокоился о том, в правильном ли направлении они движутся.
Конь его, колдовской, разумный, как любой человек, коим и являлся, вполне прошел бы меж кустов и деревьев. Но Кромахи спешился вслед за Террансом. Подвязал добытого Лиамом зайца к куропатке. И кивнув просьбе принца, велел псу:
- Будь послушен лорду Террансу и… защищай его.
Пес только искоса глянул на хозяина и подошел к юноше, подставляя под руку голову, покрытую черной, глянцевито поблескивающей даже в лесном сумраке, шерстью.
Мысли же Кромахи занимали рассказы о человеке с чёрной кожей, объявившимся в столице. Певческие таланты его колдуна не интересовали, но, судя по рассказам принца, тот был мужчиной. И если кожа его была черна от природы, а не от чьего-то проклятия, то, значит, и дети его будут черны. А их, мальчиков, можно будет заполучить, выполнив по одному за каждого, несколько желаний этого чужеземца. Если же тот молод и не имеет пока жены или любовницы, которая успела бы от него зачать, можно поспособствовать тому, чтобы таковые у него появились.
Среди рабов Кромахи были люди самые разные, но особенно экзотической внешностью могли похвалиться всего-то двое: Чен Гордон и Роуэн Кройс. Мать Чена была родом из страны Чань, а отец купцом из Элиндора, привезшего из дальнего странствия жену и прижитых с нею сына с дочерью. Роуэн же просто родился таким, будто бы у Господа Бога Единого, в которого верили ныне и в Элиндоре, или у древних богов этой земли, что покровительствовали плодородию, кончились все краски, пригодные, чтобы наделить цветом волосы и кожу человека. А глаза его подкрасили кровью.
Обоим Кромахи благоволил и даже отдал в учение мастерам, не колдунам, конечно. Колдовского сброда, как ученых и, так и недоучек в его стае хватало. Теперь же он захотел приобрести такого вот, о котором рассказывал принц, с кожей, темнее, чем самый темный загар. Спровоцировать Терранса неприятным высказыванием о наследном принце тоже не удалось. Ни поддерживать собеседника и ругать брата, ни обвинять в преступных помыслах против члена королевской семьи тот не стал.
Этим можно было и удовлетвориться. Кромахи знал себя и чувствовал, что еще немного таких вот разговоров и он, только чтобы доказать Террансу, что мир не хорош, а люди не добры, вытворит с ним что-нибудь гнусное. И повторит. А если придется, то и несколько раз, пока этот благородный юноша не научится даже в самых добрых делах находить самые низменные мотивы и предсказывать наихудшие последствия. Вот только тогда пользы от его изуродованной души не будет.

- Лошади и собака почуют волков, - заметил Кромахи спокойно, когда Терранс выказал нежелание с ними встречаться. А ночью один из нас будет на страже и не даст погаснуть костру. А если эти звери появятся, разбудит второго. Поверьте, лорд Терранс, волки – не самые опасные обитатели в подобных лесах.
Краем глаза он увидел ворона, теперь летевшего под кронами деревьев и, как люди узнают друг друга по силуэту в толпе, узнал в нем Томаса.
- Опасайся я волков, поверьте, отговорил бы вас идти через лес без отряда рыцарей или слуг, умеющих охотиться. Но когда ищешь места, которых нет на карте, такие, что могут оказаться где угодно и нигде, иначе, чем через ночной туман среди дубов в подобных лесах или через каменный круг, не пройти. Так что, завтра мы точно выйдем на дорогу к Аннуну. А там, кто знает, может и ваши поиски увенчаются успехом.

Лиам отлучился снова и вернулся, неся в зубах пару тетеревов. В честных песьих глазах невозможно было прочесть ответ на вполне закономерный вопрос: как это ему, твари четырехлапой, но по деревьям не лазающей, удалось добыть птиц, которые, в отличие от куропаток, гнездятся на деревьях и прячутся среди ветвей.

А когда путники услышали журчание ручья и, немного погодя, вышли к нему, Кромахи решил:
- Здесь и заночуем.

Он потянул своего коня за узду и обратился к юноше:
- Друг мой, напоите коней и принесите для нас воды, а я пока разобью лагерь.  Не сомневаюсь, что вы, как человек, не один день проведший в дороге, сами можете разбить обустроить ночлег, но доврётесь тому, кто странствует гораздо дольше вас.
Мысленно Кромахи добавил: «и раз уж придется спать под открытым небом, желает сделать всё, чтобы не кормить муравьев и не вымокнуть в росе.

Томас, вороном сидевший в тот момент на ветке дуба, смешливо каркнул, взлетая. На зов его из седельной сумки выбрались юркими ласками другие ученики и разбежались по мху от копыт коня, кто змеёй, кто белкой. Заметил Кромахи и то, как взлетел маленький воробьиный сычик. В таком виде при каждом удобном случае предпочитал летать рыжий проныра Дилан. Вот и теперь, удумав что-то своё, он по дуге опустился в просвете между деревьев, где могли пройти лошади и заскакал там, распрямив одно крыло, будто бы был ранен.

То ли намеревался отвлечь принца, пока Томас будет творить волшбу, то ли, наслушавшись разговоров, и поняв, что Терранс добр, решил воспользоваться этим и дальнейшую часть пути провести у него на плече, а не в темной и душной сумке.

И тут сверху раздался негромкий печальный голос:
- Наполни водой свой мех, садись на лошадь и езжай, не оглядываясь, вниз по ручью. Послушай меня, юный принц, и сохранишь свободу. Колдун, что стал твоим попутчиком, не причинит тебе вреда, пока ты идёшь водой. А после, если появится снова, не проси у него ничего и ни на что не соглашайся.

Говоривший одет был просто в облегающий зеленый кафтан и шоссы кроваво-алого цвета. На груди красовалась цепь из черненого серебра, вот только крупные, с ноготь пальца, звенья её были выполнены в виде летящих птиц и каждая, будто бы и не соединялась с соседними. Обут он был так, словно и не в лесу находился, а вышел прогуляться по чистому двору какой-нибудь виллы и не носил на поясе меча, лишь объемистый кошель, украшенный шитьем, в которое были искусно включены полудрагоценными камни: сердолик, бирюза, зеленая яшма и горный хрусталь. И небольшие кожаные ножны, из которых видна была рукоять кинжала. Гладкие черные волосы ровными прядями падали на плечи и за спину и были длины, длиннее, чем приличествовало мужчине, если речь шла о людях. А у этого юноши были совершенно нечеловеческие глаза – расплавленное золото, плескавшееся меж век, под длинными ресницами, и бледная, сравнимая с мрамором или гипсом, кожа без единого изъяна. Нос с заметной горбинкой и тонкие губы, однако, делали его лицо по-человечески неидеальным и весьма запоминающимся.
Сычик, перебравшийся по руке Терранса на плечо, чуть повыше локтя, зацокал и, расправив крылья, угрожающе зашипел на говорившего.
Тот же только рассмеялся и сказал птице:
- Лучше проводи его и убедись, что он благополучно доберётся до ближайшей деревни. А с наставником я всё улажу.
Он вздохнул и окинул юношу задумчивым и оценивающим взглядом. И добавил виновато, словно это всё объясняло:
- Я и подумать не мог, что он решит заманить тебя в Аннун.

Чёрный конь возмущенно фыркнул, всхрапнул и подался назад.
- Стоять!
Одного небрежного жеста, будто бы юноша с золотыми глазами попытался стряхнуть с кончиков пальцев налипшую случайно паутину, хватило, чтобы конь застыл на месте.
- А ты, Терранс, ни в чем не виноват, чтобы ради чужой свободы лишиться собственной.

Старший из учеников колдуна выглядел спокойным и собранным. И хотя голос его звучал виновато, лицо не выражало ни огорчения, ни раскаяния – лишь печаль и сострадательное участие.

В том, что юноша не бросится к своей белой кобыле, чтобы тотчас последовать совету, Томас не сомневался. Знал, что будут вопросы. Ждал сомнений. И готов был к ним, но вот к этой незыблемой уверенности, что планам колдуна Кромахи не суждено исполнится.
Черные брови его на миг сошлись к переносице, а лицо стало сосредоточенно-задумчивым.
- Возможно, - протянул он не уверенно. – Но, если у тебя есть амулет, защищающий от чар, лучше не говори об этом. Даже не намекай.

Ведь что-то же заставило его переменить решение, отказаться от привычной ученикам забавы – устроить для путника, коему не повезло стать их общим развлечением, яркое представление с нападением на беззащитную деву и ее слуг парочки головорезов, от которых принц, разумеется, ее бы спас, но к тому времени, как отважные ее слуги будут убиты. Подобным образом могли действовать разные чары. Или даже не чары, а благословения.
- Берт останется конем, - Томас кивнул, принимая желание Терранса, - узда не позволит ему обернуться. Да и ни к чему давать ему возможность тут же позвать наставника. А это – он указал на сычика, - Дилан.

Тот возмущенно заклекотал и слетел с плеча Терранса, на миг став смазанной тенью, собравшейся в невысокого, на голову ниже принца, отрока с копной рыжих кудрей вокруг круглого, улыбчивого лица.
- Он может проводить тебя до заката.
Дилан заулыбался и от этого вид его сделался по-детски глупым. Такому бы в ярмарочные шуты или прикидываться дурачком, побираясь у храмов.
- А обо мне не беспокойся. Убить – не убьёт. А остальное – поправимо.
В голосе его, однако прозвучала желчная горечь.
- А вот ты, тем более в лесу, не защищен.
- Да что ты его уговариваешь, - встрял вдруг рыжий. – Обрати в камешек его и лошадь, да унесем подальше отсюда, потом сделаешь, как было.
Губы Томаса тронула лёгкая улыбка.
Не далее, как пару дней назад он учил Дилана обращать живое в неживое и показывал, как это делается, превращая лягушку в серую гальку и обратно. У Дилана, как тот не пытался, ничего не вышло. Но зато о том, что и так ученики Кромахи умеют, он теперь знал и горел желанием хоть перед кем-то похвастаться.
- А в новолуние придёт к нему наставник и спросит, чего, дескать, хочешь от меня, человек?
- А, кстати, - Дилан попытался заглянуть Террансу в глаза. – Зачем тебе наш учитель? Искать его всё равно что беду на себя кликать. Ты скажи, вдруг мы можем
Договорить он не успел. Ладонь Томаса так приложилась о рыжий затылок, что у мальчишки клацнули зубы и он обиженно прошипел:
- Больно же!
- Решай, - вздохнул Томас, - лошадь твоя уже написалась. Если ты не вернёшься. Один или со мной, он что-нибудь заподозрит и либо пошлет кого-нибудь из учеников проверить тебя, либо придёт сам. Скрыть тебя мороком не в наших силах, наши чары другие. Но гнаться за тобой у него нет причин.

Прямолинейность принца обескураживала Томаса. Отсутствие страха делало все обычные аргументы какими-то жалкими и неловкими. А он, старший из учеников Кромахи, едва ли во многом уступающий этому колдуну по части основного оборотнического мастерства, а в некоторых магических умениях и превосходящий его, не привык к чувству такой вот беспомощности. Ему казалось, что Терранс хотя бы задумается, засомневается, начнет расспрашивать. Но нет. Юноша просто, с какой-то детской наивностью сообщил ему, человеку, которого впервые видит о своей цели.
А ведь, вероятно, он рассказывал о том, зачем отправился искать Кромахи, едва ли не каждому, кто проявлял к этому хоть какой-то интерес.
Томас на миг смежил веки, пытаясь успокоится.
Сдержанность и невозмутимость его, казавшиеся всем, даже его наставнику, неотъемлемой частью натуры, достигались исключительно усилием воли.
- Моё имя Томас. МакФройх, - произнес он.
И посетовал мысленно, что не представился сам, привыкший, что колдуны окрестных земель и всякое разумное существо из малого народца, пусть даже ростом оно с десятилетний дубок, знают его и узнают по золотым глазам вернее, чем самого Кромахи.
— Значит, - подвёл он итог короткому этому разговору, - отговаривать тебя бессмысленно. И я, похоже, оказал тебе дурную услугу, сказав, кто на самом деле твой попутчик.
Он вздохнул, вскинул голову, отчего гладкие пряди его волос будто черные струи, на миг изменили своё течение, изгибаясь от движения головы, прежде чем снова с безукоризненной, неестественной аккуратностью успокоиться на груди
- И мы не считаем тебя трусом. Напротив, думаем, что ты слишком самонадеян в своей храбрости и от того сам загонишь себя в ловушку, из которой не выберешься.
Томас уловил это аристократическое обращение на «вы». И оно его позабавило, как забавляли вот уже не одно десятилетия многие человеческие условности и правила.
- А о болтливости Берта не беспокойся. Конская гортань не приспособлена к человеческой речи, и трензель во рту никак не улучшает внятность ржания. А расскажу Кромахи я сам. Так, что назад вернемся мы вместе.
Он хотел добавить, что рассчитывать на защиту от магии Кромахи Терранс не сможет, ведь будучи учеником, сам Томас не может поднять руку на наставника, связанный условиями договора, который принял, будучи совсем ребенком, не понимающим всех нюансов данного обещания. Но подумал, что говорить это – в пустую сотрясать воздух. Мальчишка и так верит, что всё у него получится, просто потому что не может не получиться.

На губах Томаса заиграла легкая, чуть ироничная улыбка.
- Он и так ждёт, что ты придёшь не один.
Томас, явно рисуясь, щелкул пальцами, снимая чары, и конь фыркнул, переступил с ноги на ноги и возмущенно заржал.

К моменту возвращения Терранса место, выбранное колдуном для стоянки, претерпело определенные изменения. Старая кривая сосна сделалась могучей елью, нижние ветви которой сгибались под собственной тяжестью к земле. Одну из них Кромахи обломал и пол ветвями получилось укрытие, где вполне могли бы устроится два человека. Земля под ним была устлана молодыми еловыми и сосновыми ветками, как это сделал бы человек, которому часто приходится ночевать в лесу.
Обложенные камнями весело горел большой костер. И хотя можно было решить, что в ожидании попутчика баронский дядя Конрад де Бург успел не только обустроить место для ночлега, но и набрать валежника, кучка веток выглядела удручающе скромной.
Кромахи, как раз изменивший один из камней, которым был обложен костер так, чтобы тот, вместе с прочими мог быть удобной опорой для дорожного котелка, скептически рассматривал сотворённое.
Он редко так долго сопровождал кого-то из обычных людей, тем более притворяясь одним из них. И не был уверен, в том, что сотворённое им естественно и не вызовет у Терранса подозрений. Хотя юный принц не произвел на него впечатления проницательного человека.
А еще Кромахи настораживало, что он не слышал со стороны ручья звуков, характерных для драки и громких возгласов. Памятуя планы Томаса, колдун предполагал, что тот, взяв нескольких учеников, превратиться в нежную деву, а остальные, сообразно ролям – в слуг и разбойников. Слуги, разумеется, погибнут, разбойники будут побеждены Террансом, дева спасена и приведена на стоянку.
Но… всё это наделало бы шума и распугало птиц. А те спокойно обменивались одним им понятными криками и трелями в кронах деревьев, перепуганная девка не звала на помощь, и умирающие тоже не издали ни одного драматичного возгласа.

Сто стороны ручья пришли, как он и ожидал, двое.
Вот только принц не смущался от исполненного признательности взгляда прелестной девы, а выглядел крайне недовольным. За ним, в паре шагов шел Томас, разрядившийся, словно оказался не в лесу, а на королевском приёме. Бледное лицо его было невозмутимо-отстраненным.
- Вот, значит как, - протянул Кромахи.
Тонкие губы его дрогнули в жесткой усмешке.
- Расскажете мне, милорд, кем назвался этот ваш спутник и чего хочет? – обратился он к Террансу.

В голосе Кромахи не звучало ни раздражения, ни разочарования. Понимал он только одно: Томас самолично отказался от собственной задумки. Но не знал, только ли от той её части, в которой планировал очаровать принца, прикинувшись красивой девушкой, или же от всего замысла.
- Или, может, о чём-то еще. Более интересном?

Томас молча отцепил от седельного кольца дичь и направился к костру – разделать птицу и зайца. Взгляд его задержался на импровизированном убежище под ветвями огромной ели.  Втроём они, конечно, там не поместятся. Но если Кромахи не раздумает притворятся, и не прикажет ему обустроить нормальный ночлег, придётся ночью довольствоваться теплом вороньих перьев и местом на ветке.

При словах «лорда МакФройха» Кромахи рассмеялся.
Томас тоже не сдержал улыбки, покосившись на принца.
И поправил того:
- Я не лорд. Но, кто знает, может быть, однажды смогу послужить королю и тот одарит меня титулом и землями.
Кромахи, ставший лордом подобным образом, и глазом не повёл. О своих сделках со смертными, пусть даже давно почившими, он не собирался не то, что рассказывать, даже упоминать.
- Но ужин у меня получится вкуснее, чем у кого бы то ни было из вас, милорды. Так пусть каждый занимается тем, что ему удаётся лучше всего.
Кромахи, уловивший в словах ученика вызов, только хмыкнул.
- И о чем же рассказать вам? – спросил он ровным голосом.
Ситуация его скорее забавляла. И своей непредсказуемостью, и тем, что принц, похоже не имел какого-либо плана, когда вернулся к нему от ручья. Ни собственного, ни нашептанного Томасом.
В противном случае, оба разливались бы сейчас соловьями, рассказывая Кромахи какую-нибудь байку о встрече или же объясняя, почему вдруг Томас пришел в своём облике и под своим именем.
- Видите ли, юный мой друг, - вздохнул он и, подойдя к коню, расстегнул подпругу, - не в моих привычках и правилах рассказывать то, о чем не спрашивают. Давать непрошенное. И обещать невыполнимое. Но я могу сказать точно – всякий, кто прилагает достаточно упорства, чтобы найти меня, рано или поздно достигает этой своей цели.
Следом Кромахи снял с коня узду. Сбрую он небрежно отшвырнул в кусты, а коня хлопнул по крупу и велел:
- Иди, погуляй. Вернешься, как позову.
Жеребец покосился на принца темным глазом, потом обернулся к Томасу, подле которого уже оказался удобной формы практически плоский валун, служивший подобием стола. МакФройх ловко орудуя кинжалом свежевал зайца. По краю валуна нетерпеливо скакал сычик. Рядом сидел черный пёс и неотрывно с самым заинтересованным видом наблюдал за готовкой.
- Найди мне что-нибудь годное для котла, - обронил Томас. И пёс мгновенно скрывался в лесном сумраке.
- А ты отыщи можжевельник. Настоящий, - было приказано сычику. Тот заклекотал в каком-то явственно шутливом возмущении. Но взлетел. Однако не стал тотчас улетать в лес, а опустился на плечо принца и почесался клювом о мочку его уха, словно подбадривая.

Кромахи же устремил взгляд на юношу, ожидая, что тот скажет и как себя поведет. Мальчишка и в самом деле оказался смел. И что бы ему не наговорил Томас, вернулся и держался со всем возможным достоинством, хотя едва ли испытывал сейчас хоть какое-то подобие чувства безопасности или доверия.
- Вы можете рассказать мне о своих поисках и своих желаниях. Можете не рассказывать или говорить о чем угодно. Можете оставить всё, как есть. Мы поужинаем. Поболтаем и ляжем спать. А завтра продолжим путь. Ведь всё так и должно было быть. Верно? Если бы некий мистер Мак Фройх чего-то вам не рассказал за то время, пока вы поили лошадей.
Он протянул руку.
- Мех, пожалуйста. В моем и в самом деле нет воды. Только вино. Отличное, сладкое вино с юга.

Занимавшегося ужином Томаса не смущало ничего – ни богатая одежда, ни распущенные волосы. Магией он пользовался легко и естественно. Приличный размеров кусок гнилого дерева, принесенный Лиамом, так и остававшимся в облике пса, превратился в большую медную жаровню. В неё отправилась вся птица, нарезанная на крупные куски. Зайца же Томас начинил принесенными Диланом травами, посолил, хотя соль сотворил из рыжей хвои и нанизал на вертел из веточки. Однако же та не сломалась, будто бы стала в руках колдуна железной.
И скоро над полянкой разлился аппетитный аромат жарящегося мяса.

Кромахи с удовольствием приложился к меху. Пил долго и жадно, а, возвращая, поинетерсовался, не хочет ли милорд Терранс вина?
Осторожность и скованность принца он замечал, но не считал нужным что-либо говорить по этому поводу. Для него, прожившего не одну сотню лет, принц был ребенком, притом ребенком в своём наивном упрямстве, забравшимся настолько далеко от дома, что его шансы вернуться в целости и сохранности уже были ничтожны. И не потому, что поиски завели Терранса в этот лес. Но потому что они завершились успехом.
Рассказ Терранса об эльфийском мече, Кромахи выслушал с полным равнодушием. И заметил только, спокойно, так, словно вынужден был объяснять очередному несмышленышу очевидные вещи:
- На самом деле, милорд, как именно случаются те или иные вещи – как раз очень и очень важно. За словом «потерял» могут скрываться самые разные истории. Быть может, ваш предок потерял меч, будучи пьяным, проиграл его в кости, отдал в награду или потому что проиграл в честной битве. Во всех этих случаях, прав на его наследие у вас нет. Но… если же он был украден…

И тут голос Кромахи изменился, стал чуть выше и окрасился теплыми смешливыми интонациями.
- Томас, - окликнул он старшего из своих учеников, как раз переворачивавшего вертел с нанизанным на нем зайцем.
МакФройх обернулся и золотые его глаза, лишенные белков, отражая свет пламени, играли рдяными бликами.
Он вопросительно приподнял брови.
- Что ты помнишь про эльфийский меч, принадлежавший когда-то королю Элиндора?

- Гвенифайр Керр и Уильям Данбор, - ответил Томас таким тоном, словно произнес какие-то случайных слова. Уильям давно мёртв.
- Так расскажи, что знаешь об этом мече. Не припомню, чтобы мне было нужно такое оружие даже для того, чтобы передать его кому-то по условиям обычной сделки.
Томас перевел взгляд на Терранса. Смотрел долго, до неприличия долго. Но лицо его не поменяло выражения.
Потом же он вернул свое внимание кролику и заговорил, глядя не то на его поджаривавшуюся тушку, не то на алые угли, над которыми плясали рыже-золотые язычки пламени. Речь его лилась с той напевной мягкостью, какая нередко звучит в сумеречных историях, рассказываемых на ночь.
- Со слов Керра королевский меч пытались добыть трижды. И заполучить его из рук короля не вышло. Потому он и Данбор превратили лесную корягу в медведя с черепом вместо морды, рогами и руками, а не передними лапами и когда это чудовище напало на короля, тот, пронзил его мечом. Меч рассеял чары, но застрял в дереве. Но прежде, чем король успел позвать стражу и слуг, парни унесли и дерево, и меч.

Кромахи слушал со скучающим интересом, поглядывая на Терранса. Его ученикам постоянно приходилось изворачиваться, выполняя поручения, потому сама выходка не вызвала у колдуна ни малейшего удивления. Но интересовало его другое.
- А зачем нужен был меч и почему король решил, что он у меня?
- Ну, - Томас едва заметно пожал плечами, - если несколько тысяч ворон уносят большую корягу с застрявшим в ней мечом из королевского сада, кто-нибудь да вспомнит это имя, не так ли? А меч нужен был Эдригу, сыну Эдана, короля эльфов, чтобы обменять его на дары Озёрной девы.
- Потому что в ту пору дева Невенез принадлежала мне, и я обещал ему указать путь к тому, что поможет исполнить его заветное желание, - вспомнил Кромахи.
Ничего не ответив, Томас поднял ветку с нанизанным на ней кроликом и переложил ее на деревянную тарелку, не слишком убедительно притворявшуюся куском коры.
- Теперь мы знаем, что меча у меня нет, - сообщил Кромахи, повернув голову к Террансу.
Он не стал рассказывать юноше, что на самом деле у него и его учеников из созданного другими существами, будь то люди, эльфы или гномы, имелось немного. А с собой он и вовсе носил лишь один амулет, скрывающий его мысли от тех, чья магия позволяет проникать в чужое сознание.
- Но я могу сказать, как отыскать и получить возможность забрать его у Озерной девы. Если, конечно, ты готов заплатить за это обычную цену.
Последние слова он говорил тысячи, десятки тысяч раз самым разным людям.
- И прежде, чем ты спросишь о ней, знай: я не могу использовать чары ради других без платы и брать иную плату, кроме той, что назову, тоже не могу. Это не прихоть. Это, если не вдаваться в подробности, условие, залог того, что просящий точно получит желаемое.

Томас тем временем убрал с угольев и жаровню и теперь разламывал кролика на куски. За его спиной, освещенный костром нетерпеливо переступал передним лапами сидящий Лиам, рядом с которым подскакивал сычик. И один за другим, будто бы проявляясь из темноты, слетались крупные чёрные птицы, старавшиеся, однако, держаться на грани даваемого уставшим костром света.

Младшие ученики, те, кто мог оборачиваться только в воронов и обыкновенно принимали облик по воле Наставника или старших, слушали принца сочувственно. Три птицы даже проскакали в траве ближе к костру. Но на прочих полные обиды слова Терранса не произвели впечатления. Мир магии был полон хитросплетений, условий, гейсов, сделок и тайн. Но при всей сложности подчинялся одной простой истине: обмануть другого и даже себя ты сможешь, а вот обмануть магию не получится никогда. И если бы ничего не мешало просто взять и украсть эльфийский меч – он был бы украден сразу, как только в нем возникла необходимость. Но раз молодые колдуны выдумали такой сложный способ – значит им пришлось обходить условие, препятствующее краже. И, строго говоря, ничего они не крали – принесли в королевский сад корягу. И некоторое время унесли эту корягу. Ну если в ней застрял меч – так это не их вина. Никто его не брал, себе не присваивал.

Когда Терранс скрылся за зарослями орешника, Кромахи, скупо улыбнувшись, обронил:
- Гордый мальчик. С такими играть особенно… забавно.
Последнее слово он протянул так, словно смаковал каждый слог, уже предвкушая, как сможет позабавиться.

Томас, ничем не выдавая своих чувств, подал наставнику тарелку с жареным кроликом и после разделил приготовленную в жаровне птицу между остальными. И только потом осмелился спросить:
- Могу я последовать за ним?
Он не мог отделаться от того странного чувства, которое возникло в нем, когда их с Террансом взгляды встретились. Пустяк, ничего не значащая случайность. Но ему хотелось, чтобы этот момент повторился, быть может, такой же случайный.
Кромахи бросил на ученика тяжелый взгляд и только кивнул.
- Не спеши. Пусть побродит по лесу до тумана
Подлетевший к Томасу сычик заклекотал, уставившись на учителя большими круглыми глазами. И хотя сказанного не поняли ни Кромахи, ни Томас, колдун только кивнул с усмешкой.
Для учеников его всякий день был полон приключений, через которые они и учились. И Дилан, хотя и был в учении всего пятый год, выказывал редкостное стремление ввязываться во всевозможные авантюры, даже если его умений и знаний не хватило бы не то, что с ними разобраться, но даже просто соприкоснуться с теми чарами, что требовалось использовать.

Лес вокруг принца, ехавшего, очевидно по зову души, освещен был огрызком убывающей луны, время от времени прятавшейся за облаками. Скрипели, покачиваясь от ветра, тревожившего кроны, высокие сосны. Сонно шелестели листвой дубы и вязы. Где-то ухали совы, и надрывно, кричали лисы. Самец звал подругу визгливыми жутковатыми звуками, та же отвечала высоким лаем.
Порой ветви деревьев, под которыми проезжал принц, хлестали его по лицу, цеплялись за плащ или волосы. Порой ноги кобылы проваливались в моховые кочки, и она тревожно ржала, пятясь, чтобы выбраться на плотную землю.
Через какое-то время среди деревьев по самому низу потянулись белесые струйки тумана. Сначала легкие, едва просматривающиеся, они постепенно сгущались, и вот, вскоре за темными стволами ближайших деревьев уже стояла плотная стена тумана, скрывающаяся все остальное. Все звуки внезапно стихли.
и вдруг из тумана, прямо под ноги лошади выскочил крупный, чуть поменьше средней собаки заяц с тонкими рогами промеж длинных ушей. Шерсть его отливала серебром, а глаза блеснули голубоватым светом, какой бывает у болотных огней.
Увернувшись от копыт, заяц метнулся в сторону. Кобыла, заржав, поднялась на дыбы. И в следующий миг из тумана сформировались силуэты всадников и тощих охотничьих собак и они понеслись, потекли меж деревьев, увлекая перепуганную кобылу принца за собой.
В полуночный час пробудились все призраки этого пограничного леса, охотники и жертвы, заблудившиеся путники и утонувшие в болотистых низинах животные. Мимо Терранса промчался огромный лось, влился на миг во всадника, но тотчас вновь обрел собственную форму, но уже впереди.
А за спиной принца раздалось хлопанье крыльев. Его нагоняли ворон с золотыми глазами и большой филин.
- Хочешь выбраться – доверься, - прокаркал ворон у самого уха принца.

- Никому нельзя, - прорычал Томас, ступая на землю в обычном своём виде и подхватил Терранса на руки с такой легкостью, будто в нем вовсе не было веса.
Крылья его не исчезли, но сделались огромными и прежде, чем оторваться от земли, он скомандовал летящему рядом филину: «Дилан, за лошадью!»
Ночная птица с громким уханьем нагнала белую кобылу, и опустилась на ее спину, тотчас превратившись в рыжего мальчишку. И едва это случилось, лошадь буквально в прыжке исчезла, уменьшившись в мгновение ока и в руках у Дилана забился, вырываясь, белый котёнок. Ученик колдуна дернулся в сторону, отпрыгивая из под копыт призрачного коня, словно тот мог причинить ему ощутимый вред, и падая, вновь обратился филином, но добычи своей из когтей не выпустил.
Томас же долетел до ближайшего из высоких дубов и опустил Терранса на крепкую ветку. Сам же стал вороном и устроился на самом её краю, высматривая своего спутника.
Минуту спустя, к нему подлетел Филин, в когтистой лапе которого бился и орал белый котенок. Его птица и бросила в руки принцу, прежде чем опустится рядом.
- Вороном стань, - каркнул Томас.
Филин, не переменив позы, повернул голову и ухнул.
Перья на груди золотоглавого ворона встопорщились и улеглись, словно птица глубоко вздохнула.
- Задом будешь ухать остаток ученичества, - пригрозил ворон филину.
И тот стал чернеть и съеживаться, пока не превратился в точную копию Томаса в вороновом облике, вот только с обычными для этих птиц черными глазами.
- Лошади было бы неудобно на дереве, - прокаркал Дилан.

А под ними в струях тумана неслись всадники, шли люди, некоторые из которых одеты были как в стародавние времена, бежали собаки, лани, волки. И с каждой минутой тела их становились все менее призрачно-белесыми, бег замедлялся, и в какой-то миг поток существ и вовсе рассыпался, словно сила, гнавшая их в одном направлении, отступила.
Под деревом оказалась дама в старомодном платье с пышными руками и длинным шлейфом верхом на лошади. На голове дамы был остроконечный головной убор с нацепленной на него вуалью. И сопровождали её две дюжины спутников: рыцари и слуги.
Все они теперь выглядели почти, как живые, а с дерева и через листву – так и вовсе не отличить.

- По-хорошему и тебя бы, принц, в котенка, - ворчливо каркнул Томас, - и домой. Хочешь? К рассвету доставим. Колдуна ты нашел. Если собрался Озерную деву искать, то их, свободных, четыре по Элиндору наберется. А в Ануине у каждого лорда своя. Но срока жизни человеческой, чтобы всех объехать, хватит. Можешь и с Ануина начать. Все равно утром там будешь.
Тут он осёкся и, повернув голову, взглянул на принца, раздумывая, а отчего его, собственно, так злит сама возможность того, что Терранс отправится объезжать затерянные по лесам и рощам волшебные озера, да кувыркаться с их хозяйками в их зачарованных хижинах. Он ведь даже не знает, на самом ли деле Терранс намерен продолжать искать этот меч. Чувство это было знакомо Томасу, да и всякому, чьё сердце не очерствело настолько, чтобы забыть о приязни к какому-либо живому существу. Ревность.
Он поспешно отвернулся и стал смотреть вниз.
Дама, уже сойдя с лошади, казалось, к чему-то прислушивается.
И тут она запрокинула голову, отчего остроконечный, высотой в половину ее роста колпак образовал прямой угол с её спиной, а вуаль заструилась по мху и корням дуба. Лицо дамы в лунном свете казалось абсолютно белым. Взгляд её отыскал единственного сидевшего на ветвях человека и она, с милой улыбкой, обратилась к нему:
- Славный юноша, - такие голоса поэты сравнивают обыкновенно серебряными колокольчиками, - неужели вам удобно, словно птице, коротать ночь на ветвях дерева? Спускайтесь и присоединитесь ко мне и моим спутникам. Вы, судя по одежде, прибыли издалека. А я хотела бы узнать, что творится в мире. И готова щедро наградить вас за интересную историю.

- Началось, - гнусаво хихикнул Дилан.
- Думаешь, она по своей воле заманивает? – Томас взъерошил перья. – Лес так охотится. Охотится и растет. Еще сто лет назад он был вдвое меньше, чем теперь. И его легко было пересечь днем, за несколько часов.  Но пока он не доберётся до деревни и не выжрет за ночь там всех жителей, лорд и не почешется, чтобы что-то сделать.
- Меня зовут леди Мередит из Хольмдейла, - назвалась тем временем дама, - я путешествую со своими слугами и рыцарями. И если вы захотите присоединиться к нам, путь ваш будет безопасен и ночевать на деревьях не будет никакой надобности.

Томас досадливо каркнул и перелетел на плечо Терранса. Острый его клюв прихватил прядь волос принца и дернул.
- Она неживая, - слова эти прозвучали каким-то негромким рокотом из птичьего горла, словно бы ворон пытался говорить как можно тише. – Все они давным-давно мертвы. И любую живую душу готовы сманить и увести за собой. На поляне, откуда ты ушел, было бы не лучше. Но ты бы спал. А ученики получили бы полезный урок.

Леди, тем временем, говорила тоже:
- Добрый сэр Терранс, разве вас не пригласили на свадьбу лорда Роберта Карфакса? Я – его невеста.
Она улыбнулась. Светло и искренне.
- Завтра поутру мы прибудем в замок Карфакс, где всё уже должно быть готово к свадьбе. Вы ведь, верно, направляетесь туда же? А если и нет, - раздумывала она едва ли дольше вздоха, - будете моим гостем.

С этими словами Мередит протянула руку и изящным движением пальцев, поманила Терранса.
Из-под платья её потянулись, извиваясь подобно змеям, нити тумана.

Двое слуг, подойдя к леди тоже запрокинули головы, высматривая в листве того, с кем она говорила.

- Может, она зачаровала принца? – спросил Дилан встревоженно
Томас выпустил прядь волос Терранса, чтобы ответить:
- Нет. Туман сюда не достает. А зачарую я его сейчас сам, если попробует спуститься.
- В камень? – в карканье Дилана послышались просительные нотки. – Ну, можно в камень? Ну, пожалуйста. А потом обратно.

- Он четвертый год в учении, - счел нужным пояснить Томас принцу, - и думает, что готов освоить искусство обращение живого в неживое и обратно. Вот и просит показать при всяком случае. А спускаться ты не спеши. Уговаривать тебя они не устанут до рассвета.
- А ты уже был здесь, да? – спросил Дилан, - а когда? А как это было?
- Как-нибудь расскажу.

Бледное лицо молодой дамы выразило ровно ту степень удивления, каковая позволена благовоспитанной девице из благородной семьи.
- Вы, верно, шутите, сэр Томас! – воскликнула леди Мередит из Хольмдейла, - Но это очень злая шутка! Моя свадьба завтра. Мы решили заночевать в лесу, чтобы утром явиться прямо к началу торжества. И жених мой прекрасно осведомлен об этом. Мои родители и сестра отправилась вперед. Да и отсюда прекрасно видна дорога и замок Карфаксов.

Томас же, поняв, что принц не собирается испытывать судьбу и спускаться, облегченно выдохнул.
Он не мог препятствовать человеческой воле, удерживая Терранса, как не мог и Кромахи, потому они и дали юноше уйти со стоянки у ручья. Потому Томас и предлагал помощь, а не самовольно утащил принца из леса, превратив в котенка, в сторону столицы, к королевскому замку.
У каждого своя судьба, свой путь, свой выбор. И если Терранс выбрал дорогу, а Мередит – ночь в лесу, ставшую роковой – значит так и должно было быть.
- Но, - Мередит тем временем задумалась, - если вы хотите, мы можем отправится туда тотчас, не дожидаясь рассвета. Спускайтесь, сэр, мои люди найдут для вас коня.

После того как Терранс учтиво отказал деве из тумана, разговоров он с ней не вёл. Она же, не унималась. Звала, обещала отдых и защиту в дороге, свои милости по приезду в Карфакс и даже оскорбилась его неучтивостью до слез.
А к дереву тем временем стягивались и другие люди.
- Он вас обидел, миледи? – пробасил высокий здоровяк, одетый, как егерь.
- Да! – всхлипнула леди Мередит, - он неучтив и отказывается спускаться.
- Ну так, я могу снять его стрелой!

С этими словами громила снял с плеча лук и вынул из колчана за спиной стрелу.
- Вот же Дьявол, - выругался Томас, - Дилан, прими стрелу!
Младший из учеников с бездумной покорностью взлетел, закрывая собой Терранса.
А Томас перелетел на соседнюю ветку и устроившись там, принял свой человеческий облик в тот самый миг, когда стрела вонзилась в грудь ворона. Тот осыпался вниз черным оперением и одно перышко, задержавшись в воздухе, вновь превратилось в ворона.
- Терранс, - Томас обеспокоенно смотрел на юного принца, - тебе лучше укрыться. Это не трусость. Это… единственный способ пережить здесь ночь. Рука его коснулась коры дуба, и та разошлась с треском.
В Дилана летела уже вторая стрела и когда та попала в ворона, всё повторилось. Птица исчезла, осыпаясь тающими в ночном сумраке перьями, и последнее вновь развернулось в ворона.
В образовавшемся за считанные мгновения дупле вполне мог укрыться один человек.
- Забирайся. Не полезут же они…

Томас и в самом деле не был уверен в своих решениях. Одно дело быть колдуном в заколдованном месте и полагаться на свои силы, зная, что в любой момент можешь перекинуться в птицу и улететь, подняться над жутким туманом с его тварями и совсем другое – оберегать жизнь человека, магией не владеющего. Притом оберегать, оставляя этому человеку право выбора, а не превратив в галечник до времени, когда опасность пройдет. Сам он уже не помнил, как чувствует себя тот, кто, будучи обращен в другое существо, после был возвращен в свой человеческий облик, но знал, что первые подобные трансформации вызывают у людей шок. Особенно у взрослых, чей мир понятен и упорядочен. По счастью принц не пожелал проявлять доблесть и лезть к мертвецам, обретшим в полуночный час свою прежнюю телесность, а благоразумно укрылся в дупле. И хотя он был прав, утверждая, что маги в птичьем обличии не интересуют леди Мередит и прочих узников леса, бежать, то есть улетать, Томас не собирался.
Но и дразнить пленников тумана, желающих обрести новых друзей, оставаясь в обычном, человеческом облике, старший из учеников колдуна не испытывал никакого желания.
И охотно превратился бы в ворона, чтобы укрыться в дупле, устроившись на колене или плече Терранса, но тут из-за деревьев к компании мертвецов, окруживших дуб присоединился здоровенный мужик с огромным, под стать себе, топором. Край изогнутого лезвия этого инструмента отсвечивал голубоватым сиянием, словно топор был зачарован. Колдовать в измененном состоянии ни один из учеников Кромахи не умел, даже Томас. И, пожалуй, именно желание выведать, как же у самого колдуна выходит использовать магию, будучи вороном, заставляло Томаса примиряться с тем, что он почти триста лет остается в ученичестве, тогда как все прочие покидают наставника через оговоренные двенадцать лет. В остальном же, в самом мастерстве трансформации, Томас не уступал наставнику, а приобретать силу, чтобы поднимать горы или обращать в каменных истуканов солдат многотысячного воинства, и не собирался. Ему хватало знания о тех гейсах, взяв которые, Кромахи получил такую силу, сделавшись, по сути, ее вечным рабом, уставшим от жизни, но не могущим умереть иначе, как по условиям одного из гейсов.
Когда в воздух взмыла очередная стрела, Томас вновь обратил Дилана из ворона в перышко и не успело то опуститься на полфута, как опять сделал его птицей, но на этот раз филином.
- Принц, - обращением «Ваше высочество» он пренебрёг, но желал как-то подчеркнуть, что просит о важном и ему действительно нужно, чтобы Терранс согласился, - отдайте лошадь Дилану. А ты улетай до ближайшего дерева с вороньим гнездом. Жди нас там и береги лошадь. Убежит – сам будешь искать.

Он вороном перелетел к дуплу, где укрылся Терранс и не успел каркнуть что-то умное, как дуб дрогнул, а снизу донесся характерный звук расщепляемого железом дерева. Отвлекаться, чтобы удостовериться, что дровосек взялся за дело, Томас не стал.
- Послушай, - вороний голос звучал смешно и Томас понадеялся на благоразумие принца, на то что тот сможет внять словам, а не обычному человеческому впечатлению от говорящей птицы, - Эти твари из тумана сейчас вполне реальны. Я могу обратить тебя в любое небольшое животное. Хочешь сохранить сознание, то оно должно быть не меньше котенка или галки. Но я не делаю такого против воли человека. У нас, колдунов бывают странные условия для чар. Одно из моих такое.
Томас ни разу не пожалел, что взял гейс именно с таким условием и тем самым лишил Кромахи возможности использовать его силы против людей и других магов. Но в ситуациях, когда нужно было просто превращать кого-то в животное или предмет, не тратя драгоценные минуты на объяснения, ему приходилось убеждать людей дать разрешение на обращение.
- Котенком я унесу тебя сам. Вороной или галкой… полетишь. Все летят, такова природа птицы. Но вороной сможешь говорить. Котом – нет.
Глухой звон удара железа о дерева перешел в треск снова и дуб качнулся. Томас досадливо каркнул, взмахнув крыльями.

Стоило принцу произнести «согласен», как Томас, цепляясь за ветку уже человеком, накинул на него чары и обратил в ворону настолько быстро, насколько мог, буквально смяв человеческое существо в плотный комок чёрных перьев. Делать обращение хоть сколько‑нибудь щадящим у него не было времени. Как и на напутствия, кроме одного: «Лети!» И он сбросил птицу вниз.

Ему много раз случалось сопровождать наставника, когда тот приходил за обещанными в уплату младенцами и прямо в колыбелях превращал их в ворон. Во взрослых ворон и приказывал следовать за собой. И те взлетали. Кромахи объяснил это именно тем, что человек становится птицей, той конкретной птицей, которая однажды была поймана колдуном и буквально разобрана на косточки, мышцы, потроха и перья чарами, чтобы после создавать её, используя любой годный материал. Ворона из камня или деревяшки тоже полетит, но будет только вороной. В её сознании не будет иной, сознающей себя как личность, искры.

И пока Терранс падал, а над зачарованным лесом разносилось душераздирающее мяуканье лошади, уносимой филином, Томас обратился вороном и слетел на одну из нижних веток дуба, который сотрясался с каждым ударом топора, но пока ещё стоял. Всё же могучее дерево, обхватить которое не смогли бы и двое мужчин, взявшиеся за руки, даже мертвецу с топором не под силу повалить за пять‑шесть ударов.

И всё же он со всей очевидностью понял, что напрасно положился на успехи в полётах обращённых, какие делали птицы, созданные из младенцев, и не подумал, что новые ученики, мальчишки, оказывавшиеся в Вороньем замке каждый год в канун сочельника, в первый раз став воронами, какое‑то время прыгают, бестолково машут крыльями и далеко не сразу понимают, как правильно нужно одновременно подскочить и вскинуть крылья, а затем расправить, опуская, чтобы подняться в воздух. Но что сделано — то сделано. И принц, наверное, сейчас будет пойман мёртвой леди Мередит, больше столетия пытающейся добраться до замка своего жениха.

Леди же от вороны только отмахнулась. И Томас снизился, каркнул призывно, зовя Терранса за собой. И тут услышал радостный, каркающий возглас, коим принц Терранс на весь лес возвещал о своём успехе.

И понял страшное. Магия коснулась этого человека. Преобразовала его. И теперь, будучи силой ревнивой и жадной, как всякая сила, не отпустит. И он, Томас, в ответе за случившееся. Даже Кромахи заставил Лиама добыть настоящую дичь, чтобы не кормить человека преобразованной чарами корой. А он… Он превратил человека, обычного человека, в птицу, пропустил сквозь его тело магическую силу, закрыл, замкнул и тем самым пометил принца для той силы, коей служил сам. Таких людей было немало, и большая часть едва ли бы задумалась о том, что жизнь их делится на две части: обычную — до того момента, как они столкнулись с чарами, какими бы те ни были, — и жизнь, в которой с ними иногда или даже часто приключаются разные, совершенно необъяснимые истории. И вряд ли это те истории, которые, делая жизнь интереснее, хоть сколько‑нибудь её улучшают.

Рассказывать всё это принцу он не собирался. Но к тому моменту, когда Терранс смог более‑менее уверенно подняться над кронами деревьев, решил для себя, что оставить его без помощи не имеет права. Хотя бы до того времени, пока принц не добудет десяток защитных амулетов, чтобы обвешаться ими на случай встречи с призраками, существами из малого народца, упырями или же какой‑нибудь ворожеей, владеющей приворотной магией и задумавшей сделаться королевой, выйдя замуж за младшего из принцев и потом устранив его брата и отца.

Высматривая на верхних ветках ближайших деревьев воронье гнездо, которое должен был отыскать Дилан, Томас заметил, что туман, хорошо видимый в просветах между кронами, не покрывает лес равномерно, а будто бы разливается потоками, которые, змеясь, струятся по земле, густые и плотные. И в них дубы и вязы тонут, как в молоке, тогда как в каких‑то десяти футах по обе стороны под деревьями темно, как и должно быть в ночном лесу. И все эти потоки исходили из одного огромного облака, которое то поднималось над деревьями, то опадало, будто бы тяжело и медленно дышало.

От дуба, вокруг которого кружили леди в остроконечном головном уборе и её свита, пока огромный дровосек раз за разом вонзал в него свой топор, до этого облака было едва ли более двух миль.

Где‑то совсем рядом заухал филин, загалдели возмущённо и гневно вороны и заорал во всю силу своих маленьких лёгких котёнок. Томас нашёл взглядом летящего принца и стал снижаться, выискивая источник столь своеобразного шума.

К тому времени, как они опустились на выложенное пухом и сухой травой дно огромного, размером с тележное колесо, гнезда, устроенного на омертвевшей части старого вяза, выселение воронов оттуда было закончено. Филин, сделавшийся вдвое больше обычной птицы своего вида, сидел, раскинув крылья наподобие шатра над гнездом, в котором наворачивал круги и истошно мяукал белый котёнок. Чуть поодаль, на краю ветки, сидели два нахохлившихся ворона. Один из них, самец, с карканьем взлетел, заметив ещё двух птиц, но нападать раздумал и вернулся к своей подруге.

— Видел, как стелется туман? — спросил Томас, когда они с принцем нырнули под сень крыльев Дилана. — Я был здесь однажды. Днём.

В ипостаси ворона он говорил меньше, чем в своём обычном облике. И отрывочные короткие фразы звучали резко.

— Твоё везение, что Кромахи нагнал тебя у леса. И я сказал «везение» не просто так. Завтра нам надо многое обсудить. А теперь…

Белый котёнок попытался напасть на него, обнаружив способность шипеть, сверкать глазами и распушать шерсть на загривке и хвосте.

— Успокой свою лошадь.

Томас мог бы, конечно, клюнуть Снежинку или придавить лапой, но в конечном счёте именно он предпочёл, чтобы даже в ином теле лошадь ощущала себя лошадью. Сделай он её, к примеру, крысой, в крошечном сознании такого зверька не осталось бы места для истинной личности. Но зато потом, особенно если бы существу пришлось долго пробыть в чужой шкуре, в его поведении проявились бы повадки того мелкого зверька или птицы, коим ему пришлось побывать. И, подумав об этом, Томас глянул вверх, туда, где мерцали огромные глаза филина, и решил, что Дилан, вероятно, предпочитает сычиный облик вороньему, потому что в нём ощущает себя собой как‑то более полно. И что, возможно, стоит попробовать полетать такой вот крупной птицей, а не пользоваться самым привычным, первым из обретённых, обликом.

— Постарайся отдохнуть. Утром…

Слова вылетели из клюва сами собой:

— Утром надо будет о многом поговорить.

На рассвете Томас разбудил принца прикосновением клюва к шее.

Пару минут ранее он опустил Снежинку на землю и возвратил ей обычный облик. Кобыла осуждающе взглянула на него, но, ведомая чувством голода, тотчас потянулась к кустику травы у подножия дерева. Сбруи и седла на ней не было — свалились, когда лошадь оказалась превращена в котёнка. И Томас отправил Дилана разыскивать их и остальные вещи Терранса в лесу.

С ночной темнотой ушли и пленные лесом люди, умиравшие в ночном тумане многие десятилетия, и лес снова сделался безопасным при всей своей мрачности. Шумели, ласкаясь к лёгкому ветерку, листья деревьев; неутомимый дятел где‑то к востоку уже выстукивал свой однообразно‑бодрый ритм, не пытаясь попадать в него, перекликались проснувшиеся птицы.
Пара воронов, выгнанных из гнезда, улетели куда‑то, очевидно, искать пищу.
Томас и сам был голоден. Но полагал это наименьшей из проблем наступившего дня.

Когда они с Террансом слетели на землю и ученик колдуна возвратил обоим обычный их облик, какое‑то время, минуту, может, чуть больше, он делал вид, что что‑то высматривает в лесу. Ночью он точно знал, о чём должен рассказать принцу, но тогда ещё не думал, как именно начнёт свои объяснения. Теперь же Томасу казалось, что лучше и вовсе ничего не объяснять. Можно просто добыть для принца защитный амулет и найти повод подарить, а после оставить в покое, если он откажет Кромахи в ближайшее новолуние. Или даже помешать юноше выполнить обязательное условие встречи — оказаться на перекрёстке. Едва ли тот, зная, что меча у Кромахи нет, будет снова разыскивать колдуна. А будет — так ведь Томас, скорее всего, узнает об этом от воронья гораздо раньше наставника. И…

Резко выдохнув, он обернулся к Террансу.
— Я знаю, что ты не обратил внимания на многие вещи, случившиеся после встречи с Кромахи, — начал он. — Люди, не знающие о том, какие законы управляют магией, просто не замечают наших… условностей. Но мы стараемся не касаться людей чарами без крайней надобности.

Он поднял руку к большой, почти горизонтальной ветке над своей головой, и в ней оказалось крупное спелое яблоко.
— Лови, — Томас улыбнулся, бросив плод принцу, и тотчас «сорвал» с вяза второе — для себя.
— Ешь, не бойся. Колдовская еда уже ничего не изменит. Но потом, если к трапезе будут приглашать фейри, мёртвых, колдуны, особенно колдуньи, лучше откажись. Народ холмов находит забавным угощать людей мхом и гнилью, превращёнными в яства. Вкусив еды мёртвых, к живым ты уже не вернёшься, даже если будешь жив. Большая часть женщин‑колдуний практикует любовные чары и черпает силы из этого чувства и того, как мужчина стремится его проявить. Ну а колдуны… Скорее всего, в Элиндоре ты встретишь только бывших учеников Кромахи. Это его земля. Не так, как владения твоего отца. Просто здесь он решает, кому из магов можно жить и заниматься волшбой, кому — нет. Будут угощать, возьми клятву с условием, что еда не причинит тебе вред, и…

Он с хрустом откусил кусок яблока. То было медово‑сладким с лёгкой, нежной кислинкой.
— Клянусь жизнью, моё угощение никак не навредит тебе, — произнёс Томас, прожевав и проглотив кусок яблока. — Что‑то такое. А теперь встречать разное, так или иначе связанное с волшбой, ты будешь, может, и не часто, но чаще, чем стоило бы обычному человеку. Магия тянется к магии. Поэтому мы и живём обособленно, чтобы хоть как‑то держать эти силы под контролем. Но после того, как ты был превращён… После того, как я коснулся тебя чарами, сила эта прошла через тебя, и так или иначе ты связан теперь с той частью жизни, которая управляется не только человеческой волей и разумом. Я мог бы ничего тебе не говорить. И для тебя всё было бы чередой случайностей. Но…

Томас взглянул Террансу прямо в глаза. При свете дня жидкое золото, затенённое длинными ресницами, будто бы высветлилось.
— Ты не простой крестьянин или ремесленник, который, если повезёт, прикормит брауни, а если нет — сгинет в водах владений Озёрной девы. Ты — принц. Если, не имея хорошей защиты от чужих чар, ты вернёшься во дворец, в столицу, магия притянет к тебе что‑нибудь даже туда. А придворный чародей… из прорицателей. Что принесёт магия, он не предскажет. А если придётся решать проблемы с народцем или чужой волшбой, обратится к кому‑то из наших или к самому Кромахи. А цену… Сказки о детях, отданных в уплату за колдовские услуги, думаю, ты знаешь. Только на деле никого никогда не спасали. Прости…

Томас и сам не знал, почему ощущал себя виноватым. И почему радовался странной, тёмной радостью, что рассказал всё Террансу.
— Днём я почти всегда смогу сопровождать тебя, пока мы не найдём амулеты, закрывающие тебя от магии. Если, конечно, ты захочешь. Ночью же… Я, увы, не хозяин себе. Вчера наставник отпустил нас с Диланом. Теперь понимаю, почему.

Говорить пришлось много, и теперь в горле Томаса пересохло. Он посмотрел на надкушенное яблоко. Светлая мякоть его успела подернуться рыжиной. Томас снова откусил кусок, зная, что яблоко, пусть и созданное из листвы вяза, теперь — самое настоящее яблоко. Точно так же, как белая лошадь ещё несколько минут назад была самым настоящим котёнком.

Бросить Терранса ночью, чтобы полетать над зачарованным лесом и посмотреть, что же в нем происходит, Томас не смог бы себе позволить. Само наличие здесь птиц, вполне благополучно вьющих гнезда, выводящих птенцов и добывающих пропитание, говорило о том, что ночные обитатели леса или же туман, не причиняют им вреда. Но потому ли, что не достают до гнезд или же потому, что не считают подходящей добычей – Томас не знал.
Как не знал и не узнает теперь, а каким образом Кромахи собирался защитить Терранса, если бы они коротали ночь вместе? Колдун выглядел спокойным, словно точно знал, что делать.
Но что?
Спросить его по возвращении в Вороний замок, Томасу не позволит гордость. Срок его ученичества давно миновал и, если бы не проклятая связь наставника и ученика, которую Кромахи снимал, отпуская раз в году старшего и накладывал на нового своего подопечного, Мак Фройх мог бы оспорить его власть в Элиндоре и не просто потягаться с ним в силе, но победить. А значит, решение на поверхности. Простое и очевидное.
Но мысли эти Томас отложил на потом, последовав за принцем к тому дубу, в ветвях которого они пытались укрыться сначала.
Огромное дерево, росшее здесь не одну сотню лет, теперь лежало на земле поверженным великаном, и от места сруба по стволу рассыпались выжженные искрами угольно-черные метки.

- Чаще всего Туман открывает тропы фейри, - отозвался Томас, - Но о таком, как здесь, я даже не слышал. Серый Король и старухи Гвиллион обычно встречаются в горах, но что может помешать такой твари устроить себе логово в лесу?
Он хотел рассказать еще про разного рода проклятья, но тут принца накрыло. Неожиданно резко тот ринулся на Томаса, прижал к стволу ближайшего дерева и замахнулся.
Томас не успел перехватить руку, как порыв свой Терранс сдержал самостоятельно. И обида его, гнев и ярость выплеснулись словами.
Томас приобнял юношу рукой за шею и потянул к себе, второй обнимая за талию.
- Тихо, тихо, - проговорил он успокаивающе, - дыши. Никто не держит в голове все что знает. Понимаешь? И я спасал тебя, а не вспоминал в тот момент о путях магии. Ты сам выбрал дорогу через лес. Сам. Как я выбрал пойти за тобой, а не остаться с учителем.
Томас прижал принца Терранса к себе и обнял.
- У каждого выбора есть последствия. Хочешь вернуться? Я могу сделать тебя птицей и к вечеру ты будешь дома. И это тоже - выбор. Хочешь отыскать сейчас днём то место, где было сердце тумана? Найдем. Я рядом.

прижимая Терранса к себе он заговорил над его ухом тихо и уверенно:
- Ты пошел искать волшебную вещь. Таким не место в той части мира, где живут без магии. Поэтому все так сложилось, что меч вернулся туда, где магия фейри осень сильна. Но твое упорство завело тебя сюда. Твое везение позволило выжить. Это не магия, как гейс или заклятие, но что-то особенное. И если тебе так жалко костей бедной леди, давай посмотрим на место, где ночью был самый густой туман и попробуем разобраться. Или поищем этот топор.  Будет что Невенез перелагать в обмен на меч, когда доберёмся.

Он почти неосязаемо, погладил Терранса по щеке.
- В любом случае у нас есть день. А до заката надо убраться отсюда. Хочешь что-то спросить - спаршивай.